Во мраке я едва различил ее улыбку, белоснежно-недолговечную, как пена на гребнях маленьких волн, бивших рядом о берег. Внезапно она поцеловала меня; целоваться она умела, я ощутил ее горячее, мокрое от слез лицо. Велосипед я, однако, из рук не выпустил.

– Нет праздника, – снова повторила она, теперь наклонив голову, прижавшись к моей груди. Голос ее стал еще более неясным, почти гортанным. – Мне надо увидеть твое лицо. – И она опять повернула его к лунному свету. – Мне надо было знать, что я не ошиблась. Понимаешь?

– Да, – солгал я; тогда она, взяв велосипед у меня и сев на него, описала большой круг по мокрому песку пляжа.

Вернувшись, она положила свою ладонь мне на затылок, и так мы пошли к отелю. Минуя скалистые уступы, мы свернули к лесу. Никто никого не вел. Мы оба остановились у первых сосен, она выпустила велосипед из рук.

– Лицо. Хочу видеть твое лицо. Не сердись на меня, – умоляла она.

Я покорно повернулся к луне, к только что появившимся на небе облакам.

– Ну, что-нибудь, – прозвучал ее странный голос. – Хочу, чтобы ты сейчас сказал мне что-нибудь. Все равно что.

Прижав ладони к моей груди, она встала на цыпочки, чтобы приблизить свои по-детски чистые глаза к моим губам.

– Люблю тебя. Но это ничему не поможет. Это тоже форма несчастья, – произнес я спустя мгновение, выговаривая слова почти так же медленно, как она.

И тогда девушка прошептала так, будто была моей матерью: «Бедный ты мой» – своим необычным голосом, но теперь нежно и покровительственно; от поцелуев мы оба скоро обезумели. Я помог ей скинуть одежду, и мне было подарено то, чего я вовсе не был достоин: лицо в блесках лунного света, искаженное рыданием и счастьем, и ошеломляющая несомненность того, что я у нее первый.

Мы сидели на влажных камнях недалеко от отеля. Луна была затянута облаками. Она стала бросать камешки, иногда они долетали до воды, и в тишине раздавался громкий всплеск, иногда падали совсем рядом. Казалось, она не обращала на это никакого внимания.