Мой зна­ко­мец и его мо­ло­дая же­на за­га­да­ли се­бе ре­бя­ти­шек – и не сбы­лось.

В со­рок пер­вом го­ду, как вой­на при­ня­лась, они вы­во­зи­ли из Вы­бор­га бе­жен­цев. Ко­гда лю­ди спа­са­ют­ся от бе­ды, они в пер­вую оче­редь де­тей хва­та­ют, что­бы не кон­ча­лась на све­те жизнь. И ста­ри­ков, – что­бы со­хра­ни­лась на све­те па­мять.

У мое­го со­то­ва­ри­ща на бар­же все жен­щи­ны с ре­бя­тиш­ка­ми да ста­рые ма­те­ри-баб­ки.

Шли но­чью. Хоть и свет­лая, а всё ночь. Уже Крон­штадт – спа­се­ние их­нее – вот он, из во­ды тор­чит. Бе­да на бе­ду ло­жит­ся: у мое­го со­то­ва­ри­ща на бар­же лоп­нул бук­сир­ный трос. Бар­жу раз­во­ра­чи­ва­ет вол­ной. Вол­на та на­ка­ти­стая шла, го­нит бар­жу на мел­кое ме­сто. Бук­си­ру по­вер­нуть не­воз­мож­но, бо у не­го на га­ке ещё две бар­жи с на­ро­дом. Пе­ре­го­во­ри­ли, как по­ло­же­но мо­ря­кам, на сиг­наль­ном мор­ском язы­ке, – по­ре­ши­ли. По­шел бук­сир в Крон­штадт, а мой зна­ко­мец яко­ря бро­сил. Ждут лю­ди, ко­гда бук­сир за ни­ми об­рат­но вер­нёт­ся, спо­кой­но ждут, без па­ни­ки, бо тут па­ни­ки не долж­но. Де­ти спят. Жен­щи­ны дрем­лют. Баб­ки со­всем без сна, они ма­ло за свою жизнь спа­ли, а к ста­рос­ти и со­всем ра­зу­чи­лись.

Мой со­то­ва­рищ на но­су был, с бук­сир­ным тро­сом за­ни­мал­ся. Же­на его у над­строй­ки. Там она тент при­ла­ди­ла сит­це­вый, в крас­ную ро­зоч­ку, что­бы ре­бя­тиш­кам в те­ни спать, ко­гда солн­це вста­нет.

За­ме­чал, ко­гда солн­це над мо­рем ещё не под­ня­лось, – об­ла­ка ро­зо­вые? Буд­то перь­я­ми по все­му не­бу. А во­да тём­ная.

В этот час оно и слу­чи­лось. Пря­мо из ро­зо­вых об­ла­ков спус­ти­лись они со свои­ми бом­ба­ми. За сто вёрст ви­дать – груз не во­ен­ный – мир­ные жен­щи­ны с ре­бя­тиш­ка­ми. А они ж на­ле­те­ли, буд­то на крей­сер.