И в гос­пи­та­ле кри­чал. Све­сит­ся с кой­ки к по­лу, его же ж при­вя­зы­ва­ли, и кри­чит – зо­вет ре­бя­ти­шек.

А ни­кто ему не от­клик­нет­ся…

Дождь гу­дел на ас­фаль­те. Бы­ло со­всем не по­нят­но, как мо­жет не­бо ско­пить в се­бе столь­ко во­ды. Удив­лен­ные лю­ди уже не пы­та­лись пе­ре­бе­гать улиц. Лю­ди жа­ле­ли ми­ли­цио­не­ра, ко­то­рый сто­ял на пе­ре­крё­ст­ке. Ста­руш­ка в чёр­ном паль­то, с пле­ши­вым ус­та­лым терь­е­ром на по­вод­ке по­про­си­ла:

– Мо­ло­дые лю­ди, от­не­си­те ми­ли­цио­не­ру мой зонт. По­жа­луй­ста, будь­те лю­без­ны.

– Спа­си­бо, ма­ма­ша, то есть гра­ж­дан­ка, я тут, – раз­дал­ся чей-то сму­щен­ный го­лос. И все уви­де­ли ми­ли­цио­не­ра. Он сто­ял под кар­ни­зом, в тол­пе про­мок­ших на­сквозь сту­ден­тов.

– Бо­же, ка­кая сти­хия! – вздох­ну­ла ста­руш­ка.

Ав­то­бу­сы про­плы­ва­ли ми­мо, не от­во­ряя две­рей.

– Я у вас не про та­кую боль спра­ши­вал, – ска­зал Ван­дер­буль ста­ри­ку.

– Это ж она и есть, са­мая наи­тя­жё­лая фи­зи­че­ская боль. И воз­дух во­круг, а ды­шать не­чем. И ух­ва­тить­ся не за что, а ес­ли и ух­ва­тишь­ся, оно, как трух­ля­вое де­ре­во, под ру­кой сы­плет­ся. И ты буд­то во­ешь, а зву­ку твое­го не слыш­но… Ко­гда че­рез не­де­лю мой со­то­ва­рищ оч­нул­ся в гос­пи­та­ле, – уз­нал от глав­но­го вра­ча, что но­га у не­го сло­ма­на, два реб­ра смя­ты и клю­чи­ца на­ру­жу, не счи­тая на­ру­ше­ния внут­рен­них ор­га­нов.

«Это во мне враз за­жи­вет, – ска­зал он вра­чу. – От это­го я не дю­же стра­даю. Я те­перь та­кой че­ло­век, что и смер­тель­ную боль при­му спо­кой­но и не­за­ви­си­мо от про­жи­тых го­дов».

– Мо­жет, вы про се­бя рас­ска­зы­ва­ли? – спро­сил Ван­дер­буль.

Ста­рик ус­мех­нул­ся, по­смот­рел на свои бу­рые, слов­но спле­тён­ные из шнур­ков ру­ки.