– Слу­шай, – ска­зал отец, – да­вай по­го­во­рим об этом де­ле.

– А ес­ли ему на вой­не ото­рва­ло но­ги?

– Это не оп­рав­да­ние.

– Он на вой­не был ге­ро­ем, у не­го ор­ден.

– Тем бо­лее.

Ван­дер­буль ри­со­вал на обо­ях пу­ли. Они ле­те­ли, слов­но осен­ние злые му­хи.

В ко­ри­дор вы­шла ма­ма. Она при­нес­ла мяг­кую ре­зин­ку, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся кляч­кой. При­ня­лась чис­тить обои.

– Пусть бу­дет, – ска­зал ей отец.

– Но мы не од­ни жи­вём в квар­ти­ре.

– Моя кар­ти­на ни­ко­му не ме­ша­ет, – ска­зал Ван­дер­буль.

Отец его под­дер­жал.

– Всё рав­но её не со­трёшь.

Ма­ма уве­ла Ван­дер­бу­ля спать.

Ван­дер­буль во­ро­чал­ся, смот­рел в по­то­лок, рас­чер­чен­ный го­лу­бы­ми пря­мо­уголь­ни­ка­ми.

Отец и мать го­во­ри­ли за две­рью. Го­лос у ма­мы был бес­по­кой­ный:

– Ты, ка­жет­ся, не так ему объ­яс­нил. Ты бы ему ска­зал, что этот че­ло­век пья­ни­ца и без­дель­ник. Что но­ги он по­те­рял… ну, по­пав под трам­вай, что ли.

– Я это­го не знаю, – от­ве­тил отец. – Ну, ус­по­кой­ся.

«За­чем ме­ня мы­ли мы­лом? – ду­мал Ван­дер­буль. – Я ведь вче­ра ку­пал­ся». Све­то­фор с пе­ре­кре­ст­ка бро­сал в по­то­лок зе­лё­ные, жёл­тые, крас­ные вспыш­ки. Ван­дер­буль смот­рел на них, по­ка ему не ста­ло ка­зать­ся, что он идёт по зе­лё­ным, жёл­тым и крас­ным пли­там. А во­круг ни­ко­го. Толь­ко жуж­жат пу­ли и ра­нят его од­на за дру­гой.

На сле­дую­щее ут­ро ма­ма раз­бу­ди­ла Ван­дер­бу­ля, по­ста­ви­ла зав­трак на стол. Она то­ро­пи­лась на ра­бо­ту и дол­го при­ла­жи­ва­ла к но­во­му пла­тью брош­ку.

– Убе­рёшь со сто­ла и от­прав­ляй­ся гу­лять. За то­бой тё­тя Ли­да за­кро­ет. Толь­ко гу­ляй во дво­ре – на ули­це ве­тер.