С быстротою молнии шмыгнул я за угол и перепрыгнул через изгородь в загон, где паслись лошади. Может, мне удастся убедить себя самого, что я ее не слышал… Может, мне удастся заставить ее поверить, что я уже ушел… Это не так-то просто, когда матушка твоя в силах одним прямым взглядом заставить признаться в тягчайших злодеяниях закоренелых убийц… Но эту мысль я отгонял от себя. И пока я бежал там, по полям и нивам Высокогорья, – высоко-высоко в поднебесье и далеко-далеко от коз и картофельных да яблочных очисток и от мамаши с глазами Пробуждающей Совесть, – на душе у меня было совсем легко. Свободен! Я свободен!

– А, вот и ты, парень! Мы уж было и не надеялись.

Перед небольшой хижиной Каллана стояли в ожидании меня Каллан, и Кинни, и Пороховая Гузка. С этой хижиной сплошные чудеса! Сам-то Каллан широк в плечах, будто дом, а высок – словно дуб. Когда видишь его за дверью хижины, ни за что не поверишь, что он умещается там внутри…

Но однажды я побывал у него в хижине, и место нашлось не только для него, но и для скрюченной маленькой старушки – его матери, что живет с ним и обихаживает хижину, когда Каллан сопровождает мою матушку или же служит стражником караванов на равнинах Низовья.

– Ему, верно, маменька не дозволила, – поддразнил меня Кинни.

Я жутко устаю от Кинни. Попросту он мне страшно надоел. Он всегда так страшно занят мной и моей матерью, но я заметил, что, когда она поблизости, он склоняет голову и называет ее «Мадама Тонерре», как большинство других людей. Отец Кинни – купец и платит Каллану, чтобы тот обучал его сына владеть мечом. Ну а мне больше по душе Пороховая Гузка! Да, само собой, это вовсе не настоящее имя. На самом деле его зовут Аллин, но никто никогда так его не называет. Он просто сходит с ума от всего, что стреляет и взрывается; «бац», «хлоп», «бум» – для него слаще музыки, а однажды ему досталось немного селитры и горшок нефти… И… бум!