– Не хочу, я не голодна, – пробормотала я, глядя вниз на столешницу.

– Скажи мне, разве с кашей что-то неладно?

Я покачала головой:

– Дело не в каше, я только не…

– Ну тогда съешь ее. Или скорми курам, мне все равно!

Роза удивленно подняла глаза. Ведь матушка так редко повышала голос из-за пустяков. А у меня слезы набежали на глаза, потому как все это было по моей вине. Быстро поднявшись, я вышла из дому и сделала точь-в-точь, как она сказала.

Куры, кудахтая, топтались, тесня друг дружку, топтались у меня на ногах, желая урвать как можно больше нежданного лакомства, а утреннее солнце, играя, золотило их спины. Куры, которые достались нам в здешних горах, все как одна были куда крупнее тех, что водились у нас в Березках. А были здешние великолепного рыже-коричневого цвета, почти медного. Так выглядели явно куры жителей Высокогорья, во всяком случае, все наши, будто две капли воды, походили на соседских кур.

Я услыхала, как хлопнула половинка двери, и подумала, что это Роза. Но то была матушка. Не произнеся ни слова, она обняла меня сзади и приложилась щекой к моим волосам… Так мы и постояли немножко, глядя на кур, что клевали остатки каши и дрались за них, нападая друг на друга.

– Ну вот и хорошо, что им по вкусу мой корм, – сказала матушка, но это была шутка. Она хотела, чтобы я улыбнулась.

– Давин – глупый! – пылко воскликнула я. – Почему он стал таким глупым?

– Вовсе он не глуп, – ответила, вздохнув, матушка, так что я ощутила у себя на шее ее дыхание. – Он просто хочет быть взрослым, хотя он еще не совсем вырос. Пожалуй, лучше нам оставить его в покое.

Последнее, что мне хотелось бы дать ему, – это покой. Скорее – добрый пинок…

– Он больше никогда не смотрит на меня, матушка, – произнесла я и тут же внезапно, сама того не желая и не в силах остановиться, заплакала. Ведь если на всем свете только четыре человека смеют смотреть тебе в глаза, невыносимо тяжко потерять одного из них.