— Я в девять сменяюсь. Если хотите позвонить мне… — Он назвал свой служебный телефон, словно бы случай на Фабричной уже числился за ним.

Она записала и стала расспрашивать про здоровье деда.

— Передай непременно, чтобы зашел ко мне показаться, а то я в горком нажалуюсь, что Фомин не следит за здоровьем. Понял? Так и передай. А теперь запиши… Бумага есть? Карандаш?

— Все есть. Я ж на дежурстве!

— Ну, пиши. Пострадавший — Александр Горелов. Работает слесарем в механическом цехе, живет на частной квартире, Пушкинская, тридцать шесть, на втором этаже, у пенсионеров Шменьковых… Записал?

— Спасибо, Галина Ивановна! Значит, он на какое-то время приходил в сознание? Он больше ничего не сообщил?

— Он вообще ничего не сообщил! — отчеканила Галина Ивановна. — Ты, Коля, каким был, таким и остался. В одно ухо вошло, из другого вылетело. Тебе русским языком было сказано: без сознания.

— Откуда же вам… — Фомин не договорил. Он не должен был доверяться словам врача «скорой». Он обязан был сам обыскать потерпевшего. Оказывается, документы при нем все-таки имелись. Или, может, письмо, квитанция…

Галина Ивановна не торопилась с ответом. Она заспорила с кем-то находившимся у нее в кабинете.

— Тут у меня один больной, — сообщила она наконец Фомину. — Умная, скажу тебе, голова! Приходит и говорит: «Если будут интересоваться из милиции…», и кладет листок, с которого я тебе диктовала…

«Это Киселев! — подумал с тоской Фомин. — Только он, больше некому. Опять Киселев!»

— Вот, даю ему трубку — не берет, — продолжала Галина Ивановна. — Кланяется тебе. Говорит, вы друзья детства. Киселев его фамилия…

II

Володя Киселев попал в больницу со сложным переломом голени. Дело было так. Утром он заглянул в исторический зал музея и увидел, что уборщица с помощью тети Дены устанавливает под главной люстрой хлипкую стремянку, створки которой соединяются лишь одним железным крючком.