Я ответил наставительно:

- Время - не транспорт: медленней идет порожняком. Надо его нагрузить.

- Я нагружаю. - Движением подбородка он указал на тумбочку возле кровати.

Я приоткрыл дверцу: полки были тесно уставлены книгами.

- Очень быстро читается! - вздохнул Мальчик. - Мне нужны книги длинные, как коридор...

Пришлось подключиться к стараниям матери, но и вдвоем мы не могли насытить неутолимый голод его ума...

Осень была долгая, бесснежная. Шагая по аллее, ведущей к корпусу, я видел резные кленовые листья, примерзшие к стылой земле, словно приметанные белыми стежками инея - и по краю, и по всем прожилкам. А сбоку от крыльца мой взгляд встретился с поздним цветком ноготков, надломленным, застекленевшим от мороза, но ярким, оранжевым, как морковные стружки...

Потом погода переменилась. Ветер взвизгивал, расталкивая ветви, врывался в сад, мчался вдоль корпуса, хлопая форточками. Нагнал туч и ударил по их скучившемуся стаду ледяным дуновеньем. Полетели крупные хлопья.

- Как будто белые петухи подрались, - сказала медсестра Гошева. И посмотрела на меня - исподлобья, с задумчивой печалью: - Доктор, Ильин не хочет выполнять назначений. Поговорите с ним...

Да, он сорвался в тот вечер, самый терпеливый из моих больных, и маленьких, и взрослых. Отвернуться к стене ему не давали гипсовые шины, но он спрятал в подушку лицо и на просьбу "послушаться и принять укол" ответил глухо: "Зачем? Что, он вернет мне ноги?" Я коснулся его темных, как у матери, волос, шепнул: "Мужайся, брат..." Он повернул ко мне лицо, сморщенное болью, яростью, отчаяньем, крикнул: "Я мужался! Мужался! Больше не могу!"

Я сидел у его кровати: не было слов. Мне казалось, что я тоже не могу - ничего не могу, и не лучше ли быть честным, бросить к черту этот самообман, вместе с бременем бесполезных знаний? Но я вспомнил глаза его матери - когда она подходит к окну в неприемный день и стучит в стекло, и улыбается, показывая стопку книг, перетянутых узким ремешком... Я вспомнил эту улыбку.