В то же время с родителями Якова он как раз сошелся, и когда стало известно, что племянник собирается в дорогу, они сами попросили его взять с собой и мальчика: с одной стороны, сколько ж можно тому дома сидеть, пора и в люди; с другой все-таки под присмотром... Этот присмотр Якова измучил уже за первую неделю пути, потому что братец, если и не заставлял его пока выполнять все то, что выполнял сам, то, как минимум, запрещал делать что-либо, чего не позволял себе. Но больше строгой диеты, на которую посадил со словами: "Тебе все равно надо худеть", - родич несчастного Меньшого, нимало не волновавшегося вопросом о Боге и позволявшего себе порой запить мяско молочком, мучительна была обязанность убирать по утрам свою постель и чистить после еды посуду... Нет, это раньше Яков "не питал к Бар-Йосефу родственных чувств", а тепрь он его просто ненавидел.

Он, однако, мотнул головой и произнес своим птичьим голосом:

- Нет, почему? Я просто хочу знать, почему ты, - он еще раз мотнул головой, как бы проталкивая застрявшую фразу, считаешь Святого ненормальным.

- Конечно, ненормальный, - безаппеляционно повторил Борух. - Ты слышишь эти разговоры? На третий день по приезде он заявляет, что он - гений...

- То есть как это? - жадно впитывал в себя Меньшой.

- Ай, ну когда от тебя тогда шли, - Борух, хотя и отвечал как бы Якову, обращался только к Шимону, - он стал рассказывать, что все эти сказки, которые тогда читал, он написал за два часа...

- Кстати, сказки действительно обалденные, - вставил Шимон.

- Да, есть парочка неплохих... Так Хава его в шутку спрашивает: "Ты что, гений?" А он в ответ: "Да, я гений".

- Ну, знаешь, я бы тоже так ответил. И ты тоже.

- Нет! Он без всяких шуток, совершенно спокойно: "Да, я гений. И незачем этого стыдиться"...