Остановились они только у дверей Шимона и, тяжело дыша, ввалились в дом, автоматически гладя на ходу мезузу. Первым обрел дар речи, хотя и более грузный, Шимон.
- Пронесло! - Бар-Йосеф, продолжая вытирать рукавом потное лицо, утвердительно кивнул и что-то промычал. Но сделав еще пару глубоких вдохов-выдохов, заговорил и он, как обычно, когда не впадал в патетику, слегка иронично:
- Это тебе наказание за интерес к глиняным кумирам.
Шимон, пожалуй, слишком устал, чтобы сразу подхватить тон собеседника, и он ответил просто:
- Ну, наказание-то было бы, если бы нас успели схватить на базаре.
- Ты точно уверен, что тебя не узнает кто-нибудь завтра или послезавтра?
- Ну, во-пе-ервых, я не такой дурак, чтобы соваться туда в ближайшие дни; во-вторых, во всех пределах благословенной Римской Империи,- последние три слова галилеянин произнес на плохой латыни и с нескрываемым сарказмом,- доказать чью-либо вину может только суд, а у меня ведь есть свидетель. Но не успел Шимон договорить этой фразы, как в голову ему пришла довольно неожиданная мысль. Он подозрительно прищурился и ехидно спросил: - Постой-ка. Реб Йошуа Бар-Йосеф, что Вы скажете, если Вас вызовут в суд и спросят про треклятую амфору?
Святой прекрасно понял, на что намекает Шимон: на девятую заповедь - "не лжесвидетельствуй"- или даже еще конкретнее и применимее к этому случаю: "не произноси ложного показания в суде". Нельзя сказать, чтобы он растерялся, но в первый момент ему действительно ничего не пришло в голову, кроме посторонней мысли о том, что такое точно выражение лица, как у этого Шимона сейчас - хитрое и недоброе - должно быть у Сатаны: так проявила себя подсознательная обида Бар-Йосефа на то, что ему задали слишком сложный вопрос.