- Почти?

- После кайфа победы, - хмыкнул Саня, как обычно, не слишком членораздельно. - То же с едой. Но говорить: "Любимый Кришна, похавай щей", я не могу - слишком скептичен. Мне смешно. Я знаю, что никто на самом деле моих щей есть не будет.

- Что, такая гадость? - осведомился Сид.

- Из богов, идиотина. А забота ежедневно трижды-четырежды, не считая перекусов в институтской столовке или здесь, не съесть бы то, что мне бы и не вредно, и вкусно, по единственной причине - Богом запрещено, почти заменяет молитву. И... возвышает, что ли. Слушай, Олег, я не знаю, как это объяснить. Вот есть у меня знакомый... Кстати! - заорал вдруг Фришберг и хлопнул себя ладонью по лбу, - ты же просил богослова! Поехали немедленно!

- Ты что? - забеспокоился Олег. - А завтра нельзя? Мне через полчаса вылетать, как пробка из бутылки...

- Завтра он уезжает. Будто ты не можешь позвонить и извиниться? - Саня уламывал писателя долго и горячо. Романист Кошерский прекрасно понимал, что без этой встречи ему не обойтись, но Кошерскому, которого ждала Юлька, было трудно решиться. Пусть творческой его фантазии не хватало представить, как она ждет его к четырем, потом ждет с четырех, наряженная, накосмеченная, приготовившая специально к его приходу что-то такое удивительно вкусное, и как будет потом весь вечер реветь от обиды, пусть воображение Олега простиралось только до телефона-автомата и рисовало один только разговор - спокойный, почти веселый: "Я не обижаюсь... Нет-нет... Конечно-конечно... Я все понимаю...", но этого было более чем достаточно, чтобы сковать всю решимость Кошерского.

Но тут в разговор вмешался Сид. Вдруг отбросив шутовскую маску, он даже в голосе, кажется, переменился:

- Олег, я не стану тебя убеждать. Ты сам все прекрасно знаешь. Только скажи: тебе дей-стви-тель-но на-до ехать?