Как только Пендальф заполз внутрь, Бульба закрыл дверь на засов и заметался по дому, пытаясь хоть как-то загладить неловкость от первых мгновений встречи – выхватил из рук Пендальфа фуражку и кобуру с пистолетом, аккуратно повесил их на вешалку и тут же умчался куда-то в глубь дома, не переставая болтать на ходу:

– Чайку? Или сразу по стаканчику? У меня еще осталось несколько бутылок старого портвешку – тридцать третий есть, «Агдам», «Солнцедар». Почти такой же старый, как я! Мой батя еще покупал. Ну так чё – по стаканчику?

– Не, я с синим завязал наглухо, давай лучше чи-фирнём,– откликнулся Пендальф, не отвлекаясь от разглядывания картины, на которой какой-то художник-умник (явно из карапузов) намалевал Мону Лизу, но с волосатыми эльфийскими ушами. Пендальф отодвинулся на шаг назад и снес могучим чекистским затылком антикварную хрустальную люстру – фамильную ценность каких-то князей, доставшуюся Сумкиным во времена экспроприации экспроприаторов. Пендальф воровато оглянулся и стал собирать осколки. Бульба же носился по кухне, не переставая тараторить:

– Я думал, ты пораньше приедешь. По грибы сходили бы. Я знаю, ты любишь закинуться. Боюсь, закусить будет нечем, хотя… Курица холодная… огурчик малосольный… а, вот сырок плавленый… Не, закуси – навалом! Так, вот это возьмём. Вот ещё…

Пендальф в спешке порезался об один из осколков, дернул рукой и опрокинул старинную китайскую вазу – предмет особой гордости Бульбы: тот утверждал, что это любимая ночная ваза императоров династии Мин, и по особым поводам выставлял ее на праздничный стол, наполняя местным пивом. Никто, конечно, ему не верил, и пиво на всякий случай оставалось нетронутым.

Пендальф заметался по комнате и, заслышав шаги коротышки, несколькими ударами сапога запинал осколки под диван и отпрянул в сторону, делая вид, что изучает потолок.

В дверном проеме возник Бульба с огромной тарелкой в руках:

– Слушай, может, я яишенку – тово, зае… эээ, забабахаю? А, комрад?