- Дядюшка, отвали, - повторяю я. - С чего это я должен с тобой делиться?

Но дядюшка Сигизмунд вовсе даже не настроен меня слушать. Быстро подскочив к двери, и бросив мне: - Я еще вернусь! - он исчезает с самым заговорщицким видом.

Появляется он только через пол-часа. Справедливости ради, надо признать, что за время его отсутствия на лежащей передо мной бумаге не стало больше ни на одну паршивую загогулину. Под мышкой дядюшка волочет здоровенный шлем, весь утыканный проводами и тумблерами.

- Приветик, - говорит он и видно, как его буквально распирает от гордости. - Посмотри что я принес! Это из той штуковины, которую я нашел.

- Вечно ты тянешь в дом всякую гадость.

- Молчи, племянник и немедленно одевай.

- Вот еще. Почему это я должен одевать себе на голову всякую дрянь, которую притащил мне мой дядя?

Дядюшка тут же подваливает ко мне и смотрит на белую как декабрьский снег бумагу. Проверяет.

- Да потому что без меня ты ни черта не напишешь, а вместе мы выиграем конкурс.

Откровенно говоря, мне уже порядком надоело сидеть перед пустыми листами и вообще я уже почти готов завязать с этой безнадегой. Только по этому я молча протягиваю руку за дядькиным шлемаком.

- Но помни, - тут же заявляет дядя, - пятьдесят процентов мои.

- Фиг тебе. О конкурсе впервые узнал я, писать тоже буду я, так что тебе причитается не больше тридцати.

Дядюшка тут же отскакивает и пытается спрятать шлем за спину. Это не очень то у него получается, потому что шлем здоровенный, а дядюшка Сигизмунд - тощий, как хорошая борзая. Мы некоторое время препираемся и, в конце концов, он соглашается на сорок, а я получая шлем.

Напяливаю его на голову и тупо смотрю на дядюшку.

- Что дальше?

- Теперь слушай, - начинает рассуждать дядюшка Сигизмунд, ходя взад и вперед по кухне. - Все великие произведения написаны о бессмысленности мира. Ты должен понять, что мир не имеет смысла, а потом записать это так, чтоб до всех дошло. Ты понял?