- Что ж такого плохого я тебе сделал, Василь Иваныч ? - удивился Фурманов.

- Уж больно ты заумные речи нашим бабам треплешь, подлюка... Так ведь и заикой баба стать может...

- Какая такая баба ? Анка, что ли ?

- Допущаю, что Анка, - сказал Чапаев.

- Так я ж что ? Я ж ничего... Пошутить нельзя с дурой...

- Ну вот, - подхватил начдив. - И оскорбляешь настояшчих пролетариев различными буржуйскими грубиянствами... Во... Ну ладно. Побегай пока, а там решим... Порешить мы тебя, винтилигента проклятого, завсегда готовые... Хе-хе...

Начдив сплюнул, и, оставив политрука в некотором замешательстве и недоумении, кликнул Петьку и велел ему запрячь каурую кобылу в тачанку.

- Ну, покажем ща мировой буржуазии... - сказал Чапаев, накидывая свою бурку.

Петька, выведя на двор тачанку, запряженную тощей кобылой, недоуменно посмотрел на начдива и покрутил пальцем около лба. Начдив нахмурился, и вместо участия в показывании мировой буржуазии Петька был направлен на кухню, к Анке, чистить картошку. Следующим актом пьесы было некоторое замешательство в рядах перепуганного противника, увидевшего следующую сцену: В кособокой тачанке сидел усатый человек в бурке, одной рукой правил лошадью, а в другой держал саблю, коей и махал, выкрикивая некие лозунги. Когда враги опомнились, они заметили, что усатый человек в тачанке подъехал вплотную к их собственному штабу, но, очевидно, опомнившись, развернулся и помчался обратно. Анка и Петька, обнявшись, стояли около кастрюль, в которых что-то булькало и клокотало. За развешенной на веревке простыней, нервничая, стоял политрук и искоса поглядывал на Петьку.

- Ах, - с чувством сказала Анка, бросая в кастрюлю очищенную морковку.

- Ах, - повторил Петька, запуская в кастрюлю руку и извлекая морковку обратно.

Влюбленные потупили взор и, довольные, искося посмотрели друг на друга. Фурманов занервничал, укусил сам себя за палец и отхлестал по щекам, лоснящимся от свиснутой утром пухлой курицы.