- Можете называть меня господин Бургомистр.
Лошадь всхрапнула и оскалилась. Блестящий бургомистр тут же выдернул из-под побледневшего Ганса табурет и сел лицом к компании, заслонив собой очаг.
- Эй, старушка! - звучно приказал он Грете. - Пива! И побольше!
Михель моментально нырнул в погреб. Бургомистр брезгливо схватил со стола тушку и со словами: "Все, все уходит туда, откуда нет возврата!" бросил чужую добычу прямо в огонь. Но никто из охотников даже не пикнул. Довольный бургомистр по-свойски придвинулся с табуретом к столу и сожрал в один присест все, что там стояло. Кости он метко швырял в Ганса с Гретой. Те только приседали и кланялись - не каждый день в бедные харчевни заглядывают бургомистры!
Появившийся Михель робко поставил перед знатным гостем дюжину кружек с пивом. Незнакомец все вылил в очаг, погасив огонь, а последнюю кружку опрокинул на голову мальчика, потом взял его за подбородок, всмотрелся и начал хохотать, подпрыгивая на табурете:
- Постой, братец, да ведь я тебя знаю!
Михель молитвенно сложил руки на груди:
- Неужели вы знали моих бедных родителей, добрый господин?
Слезы вперемешку с пивом струились по его щекам.
- Ты спроси, кого я не знал! - продолжал грохотать бургомистр. - Эй, хозяйка! - он поманил Грету. - Продай мне этого щенка! На вот, держи, - он выхватил из под плаща толстый кошель и бросил его под ноги Грете.
Бургомистр свистнул лошади, схватил окаменевшего от страха Михеля поперек туловища и был таков.
Они понеслись по дорогам Германии. Веселый бургомистр иногда бил по шее рыдающего мальчика. Михель в отчаянии молотил слабыми руками по спине лошади и звал на помощь добрых людей. Конечно, хозяева плохо обходились с ним, но бургомистр внушал ему непреодолимое омерзение. Михель охрип и почти ослеп от слез, а бесчувственный бургомистр всю дорогу громко смеялся и плевал в небо.
Через два часа лошадь принесла всадников обратно к воротам Лейпцига, которые открылись перед ними сами. Лошадь уверенно зацокала по темным кривым улочкам. Путь был ей знаком. По дороге бургомистр ругал обывателей за то, что они спят, когда он, бургомистр, бодрствует.