- Ну что, мамаша, уставилась? Веди к себе, что ли.

Евдокия Никитична была добрая женщина. Она кормила Пашу, обстирывала его, выдавала деньги и обряжала в большие старомодные костюмы покойного мужа. Ей хотелось верить, что Павел Петрович когда-нибудь женится на своей "мамуле". Он казался ей таким нежным и беззащитным! Глядя на мягкое девичье лицо Трофимчука, она вздыхала:

- Как бы жизнь не поломала тебя, Павел Петрович...

Трофимчук сидел за столом в серых габардиновых брюках и белой рубахе на выпуск. Он был бос. Мокрая его одежда висела на батарее. Евдокия Никитична штопала ему носки. Перед Трофимчуком стояла бутылка водки и стакан. Закусывать Паша не любил. Он пил, не пьянея, только глаза из синих делались белыми, а губы краснели.

- Мне, мамуля, ничего для себя не нужно, - медленно, тяжело проговорил Паша.

- Устал ты очень, Павел Петрович. Молчишь все последнее время. Взял бы отпуск, отдохнул!

- Не время мне отдыхать, Евдокия Никитична. Сказал бы я тебе, если бы поумнее была, тайну одну. А так... - он махнул мягкой рукой.

- А ты скажи, скажи! Может, я тебе что и посоветую. Муж покойный Василий Карпыч всегда советовался.

Трофимчук медленно улыбнулся красными губами. Блеснули белые крупные зубы.

- Живешь ты, Евдокия Никитична, как телка в хлеву. Не знаешь ничего, кроме выручки. Да куда тебе больше знать. Деревенская баба... Дура...

Евдокия Никитична всплакнула:

- Стара я для тебя, сама знаю... Не мучь ты меня, Павел Петрович! Сразу скажи: "Не ровня ты мне, Дуся. Другую себе нашел. Помоложе". Нашел ведь, Паша? Угадала?

Трофимчук положил руки на стол ладонями вниз и всхлипнул:

- Добрая ты. Жалеешь меня, как собаку. Спасибо. Но не такая ты женщина, Дуся, о которой я мечтаю. А мечтаю я, Дуся, об Лиле. Сам ей имя выдумал. Белая такая. Ангельская. С картины "Неравный брак". Все во мне переворачивается, как подумаю, что ангелочка этого за старика отдают!