Из-за снегопада не было видно домов. И города не было. Была только кружевная пелена вокруг и мягкие кочки под ногами.
- Мир не существовал, пока он мною не создан бы-ыл... - спотыкаясь, бормотала Морошкина.
Вскоре она непроизвольно остановилась. Бескрайнее снежное поле открылось ей. Низко плыла луна, хрупкая, как яичная скорлупа.
- Сюда! - позвал тонкий голос.
Вита послушно направилась к тонкому сугробу. Из норы ей протянули руку. Она подала свою и пропала в сугробе.
В темноте Морошкина добровольно отдала свои вещи - шубу, сапоги, шапку, - в чьи-то руки и взамен получила странный костюм.
- Мир не существова-ал, пока мной не создан был... - монотонно пела Вита, послушно натягивая белые чулки, штаны до колен и какой-то шелковый не то пиджак, не то полупальто.
Ее вытащили на свет. Вита блаженно улыбнулась. Хотелось лечь. Чьи-то руки оправили на ней костюм и нахлобучили на голову пудреный паричок с косицей.
- Спать хочу, - по-детски сморщилась Вита и улеглась на земляной пол.
ПАРЕНИЕ ДУХА
В это же время Павел Петрович Трофимчук сидел в комнате своей любовницы, Евдокии Никитичны. Она была на двадцать лет старше Паши и он ласково называл ее "мамуля".
Познакомились они полгода назад. В то летнее воскресенье Трофимчуку не везло. Никто не купил у него ни одного искусственного цветка - люди предпочитали покупать живые. С одним рублем в кармане Павел, крепко держа в руке деревянный чемодан, забрел в "Гастроном". С горя хотелось выпить. Паша был горд и проситься третьим в компанию алкоголиков не желал. Слезы наворачивались на глаза от злобы. Молодой, красивый, но никому не нужный Трофимчук простоял два часа, сверля ненавидящим взглядом дебелую продавщицу винно-водочного отдела и надеясь на чудо. Чемодан оттягивал руку. Волосы взмокли под полотняной кепкой. Продавщица Дуся кидала в его сторону заинтересованные взгляды - ярость всегда делала Пашу особенно привлекательным. За пять минут до закрытия "Гастронома" Трофимчук почувствовал, что умирает: душа горела! Он разлепил пересохшие губы, дернул веком и негромко сказал Дуське: