- По всей вероятности, в архиве немало документов на английском и французском языках, - продолжал Мюнхаузен, хитро прищурившись. - Вас будет сопровождать переводчица фрейлейн Лотта Шмидт...

Лейтенант покраснел так, что даже уши запылали, а генерал, будто ничего не замечая, продолжал:

- Я надеюсь, передачи "Национальной волны" из-за этого не прекратятся.

Фон Наин растерялся. Он не знал, куда смотреть. А Мюнхаузен, откровенно улыбаясь, закончил:

- И не забудьте захватить вашу бритву: посылаю вас на два дня. Надеюсь, времени хватит. Я рассчитываю, что фрейлейн Лотта, когда вернется, сообщит своему начальству, что в отделе "Е" служат воспитанные люди.

- Я оправдаю ваше высокое доверие, господин генерал! - выкрикнул фон Наин, ничего не придумав лучшего.

Вышел он жалким и злым - в этом дурацком учреждении знали все о всех. Нельзя было чихнуть на первом этаже, чтобы не позвонили с пятого и не справились о здоровье...

Но через час, когда очаровательная Лотта очутилась рядом с ним в служебном "опеле", к лейтенанту вернулось хорошее настроение. Серая пелена, висевшая в небе, в одном месте немного расползлась, и солнце робко воспользовалось этой оплошностью. Навстречу машине быстро летели фермы, деревья, мосты, перекрестки, и только далекие горные зубцы на горизонте оставались неподвижными. Переводчица очень скоро признала, что передачи "Национальной волны" скучны и однообразны. А впереди еще была добрая сотня километров пути архив находился в полусонном провинциальном городке...

Два дня в пыльном здании архива пролетели незаметно. Сквозь узкие, высокие окна-щели дневной свет с трудом пробивался в большой зал, сплошь уставленный бесконечными металлическими стеллажами. Здесь, в полумраке, в бумажном безмолвии десятки тысяч томов, фолиантов, папок и связок аккуратно хранили огонь, дым и грохот военных кампаний. На полках бесшумно гибли танковые корпуса, рушились городские кварталы, взрывались субмарины, и полководцы беззвучно подписывали капитуляции.