- Где тебя носит? - угрюмо спросил Штирлиц, снимая сапоги об косяк двери. Фикус обреченно скорчился в своей кадке. Борман замялся и стал пороть всякую чушь. Штирлиц, не слушая его, налил себе водки и выпил. Налил еще и выпил опять. Изрядно подобрев, Штирлиц сел в кресло, мягким жестом вытащил из-под себя пустую бутылку и сказал:

- Молодец. Пей, - и налил партайгеноссе стакан водки. Борман не стал ждать, пока его будут упрашивать. Он отхлебнул водки и закусил бутербродом с тушенкой.

- А где ты был? - спросил он Штирлица, пережевывая хрящи, в обилии содержащиеся в тушенке.

- В нашем русском Гестапо, - сказал Штирлиц.

- О! - восторженно сказал Борман, вспоминая столь милое своему сердцу заведение на своей родине.

- Там шпионов пытают, - продолжил Штирлиц.

Борман смутился и притих.

- И врагов народа - тоже пытают? - спросил он приглушенным голосом.

- Тоже, - сказал Штирлиц, - И даже по праздникам.

- Во! - гордо сказал Борман, выпячивая дряблую грудь.

- Кстати, о птичках, тушенке и врагах народа... сказал Штирлиц довольно грозно. Такой тон Борману не нравился - он грозил битьем кастетом по голове. Штирлиц, заметя его смущение, продолжал.

- Считай, сколько в Бразилии мы погрузили в ящик народу: Гиммлер - одна штука, Геббельс - одна штука, Фюрер с дамой - две штуки, ой...

Несмотря на близость родины, при упоминании дамы фюрера Штирлица начало неукротимо рвать на родину, то есть теперь на свои собрания сочинения.

- Шелленберг - одна штука, - подсказал Борман, чтобы отвлечь Штирлица от неприятных воспоминаний.

- Да, - сказал Штирлиц, - Еще Холтофф, Айсман и Мюллер. Да, и еще Кальтенбрунер! Итого - считай, тунеядец, девять штук.