Пастор вскочил и вытер со лба холодный пот. Штирлиц был рядом, он сидел и боролся с банкой селедки, которая совсем не хотела открываться.

Проснулся Борман. Он был в очень хорошем настроении, в отличие от Штирлица, который испытывал сильную потребность дать кому-нибудь в нос или в ухо. Хотелось сделать кому-нибудь что-нибудь очень приятное. Борман ласково улыбнулся своим мыслям и достал из кармана моток веревки.

- Штирлиц, хочешь чего скажу, - Борман испытал вдруг необычайную нежность к русскому разведчику.

- Отвяжись, - грубо попросил Штирлиц, на секунду отнимая зубы от банки с селедкой.

Пастор Шлагг успокоился. Штирлиц был, вроде бы, такой, как обычно. Русский разведчик раскапризничался.

- Ну дам я кому-нибудь сегодня в глаз или нет? визгливым голосом спросил он сам себя, но почему-то вслух.

Борман и пастор Шлагг в испуге отодвинулись и нахмурились.

- Ну Штирлиц, - сказал Борман, призывая к примирению. Я же хотел тебе сказать очень важную вещь. Тут же Мюллер рядом...

- Мюллер? - Штирлиц выронил банку с селедкой.

- Ага, - сказал Борман, довольный, что так сильно напугал самого Штирлица.

- Ну вот ему-то я и дам в глаз или в нос, - пообещал Штирлиц, радостно потирая руки.

Раздался звук пулеметной очереди. Все с визгом залегли в высокой бразильской траве. Мимо них, шлепая сапогами по мелким испаряющимся от утреннего солнца лужам, прошли семеро солдат в подозрительной форме, изображавшей в виде эмблемы совок и два кулича из песка зеленого цвета. Проходящие ругались на непонятном языке. Знаток иностранной матершины Шелленберг безошибочно определил бы в их выражениях грубое описание интимных подробностей мужского и женского тел по-португальски.