Пока пробил третий звонок, дыхание у меня ускорилось на 10, а пульс на 20–30 в минуту.

Я, зная из медицины, что в моем распоряжении для дыхания и для пульса остается еще единиц по десять, особенно не волновался…

Бам! Бам! Бам!

Дерг!

— Ох! (это я).

Меня отшвырнуло назад на чью-то талию и уложило затылком как раз туда, где у задней соседки талия переходит в "и так далее".

Там я и застыл…

А передняя соседка тут же шлепнулась на меня, на то место, где грудь переходит в "и так далее". Села, да еще (чтоб ей легонько икнулось) поёрзала — умащивалась.

Отсюда и "ох!".

"Прощай, — подумал, — Харьков!"

Пахло потом… Пахло молоком (коровьим)… Пахло… Да чем только не пахло?!

— Разные на свете запахи бывают! — говорил мне когда-то один хороший человечина, Кондрат, в свое время померший "от горилки".

И таки правду говорил.

Ведь и верно: "Разные на свете запахи бывают"…

Особенно в вагоне и особенно, когда журналист отдыхать едет.

Весенние запахи…

…Сидела "на груди моей", должно быть, середнячка. Куркульки [1] я наверняка не выдержал бы, а под незаможницей [2] было бы, надо полагать, легче.

Я тихонько стонал, нежно прижимаясь к талии задней соседки, меж тем как середнячка, сидя на моем животе, громко щелкала семечки.

А за окном рожь красовалась, пшеница наливалась, голубели васильки на полях, куковали кукушки в лесах…

А за окном серебряно звенели в солнечных лучах жаворонки…

А за окном:

…ширь без границ… и где, и кем

поставлены для солнц семестры

в лазурно-синем молоке?

Так это ж за окном!

А до окна (даже подумать страшно!) еще талий пятнадцать, пудов шестьдесят живого женского веса, не считая коромысел, кувшинов и кошелок!..

Эта моя "смычка с селом" длилась три пролета.