Все это время я вспоминал чьи-то мудрые слова:

"К крестьянству надо подходить умеючи, иначе вместо смычки черт знает что получится".

Истинная правда… Именно "подходить" и именно "умеючи".

А я "подлег" под крестьянство и, должен вам сказать, подлег очень неудобно и вовсе не умеючи.

Вот вместо "смычки" и получилось одно "ох!".

Через три пролета — последний "мазок" широким фундаментом по моему чреву, последнее "гуп", и вот уже мое, на этот раз счастливое и радостное, последнее "ох"…

С меня встали…

Взметнулись юбки…

Чьи-то стройные молодые ноги вдруг спрыгнули с верхней полки прямо на мою печенку.

Кто-то схватил меня за голову и с криком: "Гляди! А я думала — кринка!" — бросил.

Я зажмурился. И мне ясно представилось, будто я лежу в южноамериканских прериях, а надо мной вихрем шпарит табун напуганных тигром бизонов…. . . . . . . . .

Потом я уже и хлеба видел, и васильки для меня синели, покачивая нежными головками, и поля улыбались:

"Что, мол, проехался?!"

"Чего вы, — думаю, — смеетесь?! Ну, проехался! И что?! Вы улыбаетесь?.. А с вами разве не случалось? Разве не о вас поется:

Ой, поля, вы, поля,

Мать родная — земля…

Сколько крови и слез

По вас ветер разнес…

А у меня еще до крови не дошло… Да и слез незаметно… Так только… побаливало.

Мерефа… Езерская… Бирки…

В вагоне я да еще дедок один, что все время с меня глаз не сводит. Вижу, что хочет заговорить.

Наконец, отважился.

— Как вы думаете, без веры жить можно?

Я размышлял о своей печенке, об английском ультиматуме, о том, повысят ли в июле ставки.

— Можно! — буркнул в ответ.

Дедок отодвинулся и запел:

"Возбранный воеводе победительная…". . . . . . . . .

Беспаловка!

Финиш, значит!..

А от Беспаловки — вы же знаете — и до Пасек уже недалеко. Как сойдете с поезда, так сразу налево вдоль колеи немножко, а потом вбок, наискось, по дороге на Гомёльшу…