А сколько эти подслеповатые дедовы глаза поперевидели за 73 года, сколько эти дедовы немножко колесом ноги повыходили, сколько эти дедовы потрескавшиеся руки перетаскали, а сколько эта спина у деда Матвея повынесла!..

Может быть, поэтому очи его теперь слезой омываются, так как:

— Не вижу уже теперь, трясця его матери, как когда-то видел! Левое слезой берется и закисает!.. Говорят, розовым цветом промывать. Промывал — не берет… Мне бы вот крашанку [1], я бы в пять секунд вылечился… Из крашанки такое лекарство знаю, что намажу — и все… И прошло…

Может быть, поэтому и ноги у деда Матвея немножечко колесом, так как:

— Не побегу уже теперь, как когда-то бегал. Гусыню" бывает, — издохла бы она, — не догоню!.. Вот так…

И руки уже у деда Матвея не так косу тащат, и спина у деда Матвея уже не так ловко сгибается и выпрямляется…

Только дух у деда Матвея, как и прежде:

— Да не покорюсь, ей-богу, не покорюсь… А как увижу неправду, смотри мне, для неправды у меня вот этот дрючок выстроган… Так и порешу!.. Враз!..

* * *

И поработал же я, если бы ты знал. Ей же богу, не меньше чем вон ту гору труда вытрудил… Как пошел это из-под плетня на Таврию, к пану овец пасти… Хвайн — пан назывался…

— Какой Хвайн, дед Матвей? Может, Фальц-Фейн?

— Ну да, Одивард Иванович… Два их было: один Одивард Иванович, а второй Илья Иванович… Полей у них, полей да степей!.. Станешь — не видать тебе ни конца ни края… Скота того, скота, а овец — тьма-тьмущая!.. Четыре года по тем степям гонял… Потом на Черноморье подался… К казакам… Косарем там был…

Даст, бывало, хозяин стакан горилки:

— Катай, Матвей!

Да возьмешь косу — как пойдешь, как пойдешь вдоль, а хозяин стоит и только рукой махнет, где поворачивать… Тогда вольные степи были — сколько кто закосил, то и твое… Только никто за мной угнаться не мог… Сколько же я этой травы степной положил! И все вот этими руками… Да и домой вернулся… Тридцать три года в экономии у пана Корецкого протолкался…