— Тридцать три года?

— Тридцать три года, как одну копейку… И на отработку и на срок… И зимой и летом… И в дождь и в снег. А пан бешеный. Выйдет в поле и матюгами, матюгами… Ну и матерился же, сукин сын! Бывало, материт, материт, а я молчу. А потом я ему:

— Кончили, барин?

— Кончил.

— Так теперь я начну.

И к нему:

— До каких же пор ты, раз… издеваться будешь?

Да как возьмусь, как возьмусь!.. Он матюгами, а я еще крепче. Тогда он как загремит:

— В тюрьме сгною сукиного сына!

— Тюрьма, — отвечаю, — наша! Для нас тюрьма! Что пугаешь! Да приду же я когда-нибудь из тюрьмы, век там вековать не буду! А ты куда денешься? Изожгу! На пепел изожгу!

Тогда он на коня, и ходу…

Четверо нас таких было… Один из Федоровки, один из Песков, один из Броварок, а я из Маниловки… И никому мы не спускали.

Говорил тогда пан:

— Из каждой слободы по сукиному сыну!

Но боялся меня пан! Ей-богу, боялся!

Довелось и в тюрьме сидеть… Приказчика едва не убил!.. Эх, и бил же!

— За что?

— За неправду бил… На отработку снопы возил. Тяжкая была отработка. Даст пан десятину, а ты ему за одну эту десятину три десятины выкоси, свяжи, свози и сложи. А баба моя тогда вот этой дочкой тяжелая ходила… А снопы, как гири… А скирды под облака… Я на скирде, а баба снопы с арбы кидает… Побросай снопы, если она вот-вот рассыплется!.. А он, приказчик, значит, ходит, гадина, и все ему не так, все ему не так!.. Забрался на скирду и давай то, что я сложил, разбрасывать… Столкнул я его со скирды и сам за ним. Да как насел — бил, пока хотелось. Судили меня — выкрутился… Нашли, что приказчик неправильно поступил… Не смирялся я! Никогда не смирялся!.. Меня уже тогда называли… Как же это оно?.. Ливоруционером меня называли… Я и тогда этого ждал.