И тогда в семье Петровых переменили тактику. Опять-таки это взял на себя Миша. Он говорил примерно так:

– Некоторые хорошенькие девушки, ну, скажем… – снисходительный взгляд в сторону сестры, – ну, как ты, воображают о себе невесть что, и поэтому каждый может вскружить им голову. Вот, например, у нас на заводе есть один такой…

«Одного такого» Миша придумывал молниеносно, но, надо отдать справедливость, наделял его весьма правдоподобными чертами.

– Один техник. Увидит хорошенькую девушку, и сразу глазки, как маслины (Миша знает, что Валю тошнит от маслин), губы, как старые, расшлепанные калоши, – хлюп-хлюп, ручки маленькие, потненькие…

– Фу, Мишка, замолчи! – кричит Валя и трясет головой.

– Что это значит – замолчи? – Миша делает обиженное лицо. – Невежливо прерывать старших. Вот я и говорю: наладится этот тип провожать какую-нибудь девушку и сопит ей в ухо: «Вы олицетворенная молодость, дивная, чистая», а сам норовит под ручку да потеснее прижаться.

Если при этом разговоре присутствует мать, она морщится и говорит Мише:

– Уж ты слишком!

Миша отвечает ей понимающим взглядом:

– Ничуть не слишком. Вале восемнадцать лет. Лучше от родного брата узнать, как в жизни бывает, чем от какого-нибудь слизняка, вроде нашего, этого… – И с новым подъемом: – Так можешь себе представить, поймал-таки одну дурочку! Наплел ей, что душа его жаждет прекрасного, что он одинок в жизни, что только она единственная может сделать его вполне счастливым. Девчонка уши развесила, поверила, а потом выяснилось, когда уже было поздно…

– Миша! – Мать грозит пальцем.

– Что – Миша? Я же ничего такого не говорю… Потом выяснилось, что он женат, и даже три раза был женат, и вообще грязный тип.