– А что же эта девушка? – нахмурившись, спрашивает Валя.

– Что? – Миша собирается с мыслями и говорит уверенно именно то, что вполне могло бы быть: – Молодость у нее изгажена. Конечно, мы поддерживаем ее, понимаем: не каждая может устоять, – помогаем ей пережить. А его… на днях, увольняют с завода.

Он шумно вздыхает. Кажется, все поставлено на свое место: порок наказан, добродетель в лице сплоченного коллектива торжествует. Но Валя задумчива.

– Ты говоришь, не каждая может устоять? Нет, Миша, я бы непременно устояла. Разве не видно сразу, какой человек?

– Нет, Валя, бывает, что сразу не распознаешь. Но ведь речь не о тебе. В тебе-то я уверен!

…Если Валя видит перед собой чьи-то глаза, похожие на маслины, ей вспоминаемся Мишин техник, и лицо ее становится строгим. Когда товарищи-студенты, идя с ней вместе из института, подхватывают ее под руку и слишком уж выразительно прижимают к своему боку ее локоть, она тихонько, чтобы не обидеть, высвобождает руку, потому что ребята, в общем, славные и, уж конечно, никак и ничем не похожи на того слизняка, но все равно гораздо лучше идти и махать руками и смеяться, а не так…

Так случилось. Валя условилась с Петей и Верой пойти в Музей изобразительных искусств. Потом выяснилось: к Вере нагрянули родичи из Подольска, а Петя сломя голову помчался в музей, чтобы опередить Валю, упал и вывихнул ногу. Бывает же такое.

Валя подождала пятнадцать минут в условленном месте, у вешалки, рассердилась и пошла по залам одна. Но очень скоро она позабыла про свое одиночество. Ее окружали суровые кондотьеры на могучих конях (школьники, постоянные посетители музея, крадучись от зорких дежурных старушек, дотрагивались пальцем до огромных копыт), короли, закованные в латы, вечно юный Давид хорошего двухэтажного роста.

Она поднялась наверх. Вот летящий Меркурий с крылышками на ногах; величественные гробницы Лоренцо и Джулиано Медичи. А вот и дивная Афродита, чуть улыбающаяся, держащая в руке снятую одежду…