Валя кивнула головой и пошла дальше. Только бы он не подумал, что она смущается перед обнаженной Форнариной. Ведь он в этом видит только создание художника.

– А вот и французская школа. Вам нравится «Благовещенье» Вуэ? Оно целомудренно. А что вы скажете о Геркулесе и Омфале жизнелюба Франсуа Буше?

Валя поглядела на картину и слегка покраснела. Мускулистый смуглый Геркулес, сидя на скомканной постели, держал в крепких объятиях белую и, как показалось Вале, слишком толстую и нескромную Омфалу. Она сухо сказала:

– Нет, мне это не нравится.

Он поспешно согласился:

– Разумеется. Для нас это слишком откровенно, обнаженно. Но что вы хотите? Французы, чувственный восемнадцатый век… – Он обернулся к простенку и воскликнул в волнении: – «Женская головка!» Валентина Юрьевна, да ведь это вы! – Он схватил ошеломленную Валю за обе руки и переводил восхищенный взгляд с полотна на девушку. – Какое сходство, потрясающе! Этот нежный овал лица, мечтательный взгляд и перламутр зубов за полуоткрытыми губами…

Валя сконфузилась.

– Ну, что вы! – Но ей стало приятно, потому что действительно в этой женской головке было кое-какое сходство с ней самой.

Серафим Матвеич выпустил ее руки, сказал:

– Простите, но я поражен, – и начал объяснять: – Тот же Франсуа Буше, восемнадцатый век, французская школа, но на этот раз грация, изысканность, утонченность… – И прошептал: – О, если бы я был художником!.. Но, знаете, вас можно бы сфотографировать именно так: чуть закинутая головка, жемчужные серьги, большое декольте и роза на груди. И получилось бы… лучше этого.

– Нет, нет! – Валя замотала головой. – И потом я плохо выхожу на фотографии.

Из музея они вышли вместе.

– И не смею предложить вам свою машину, – как бы в нерешительности произнес Серафим Матвеич.

– Ой, что вы, мне рядом! – заторопилась Валя, хотя ей предстояло ехать домой в Измайлово.

Он не настаивал. На прощание сказал тихо и печально: