Легкая птица прошлась по мятой школьной тетрадке - появилась там клинописная стремительная надпись "Письмо к женщине". Качнулась светлая челка сделавшего дубль в "Англетере" и заторопился, заторопился Семен только бы успеть, только бы не отстать от того, кто - и без того в заведомо обреченной попытке - рвется у него изнутри...

"Мой дом забыт, он не проигран в карты, не конфискован и не подожжен, он был оставлен мною как-то, как будто громом поражен. Я, пораженный будто громом, маячу на краю Земли... Не стань мне домом, о не стань мне домом как звездный свет, как желтый лист!.."

Черт его знает, может быть действительно не кривил душой Семен, может быть, на самом деле пришлись ему по нраву эти слепые центробежные силы, словно мягкий камушек, закинувшие его куда Макар телят не гонял?!

Может быть, в отличие от известного поэта с неудобно склоняемой фамилией, в бездомности обрел он опору - подставку для балансирования?!

Но почему тогда плакал Семен в ночи?

"По-прежнему среди равнины стоит мой дом в кольце путей, колокола рождений и смертей - там рюмки отбивают именины. Привычка там тоскует на пороге, собака ожидает у дверей... Не стань мне домом, как концом дороги, событьем в бесприютности моей!.."

Трое их было в ту прекрасную залетейскую пору, как еще до ссылки говаривал первый из них, ныне с больным сердцем под журчанье Гольфстрима прокартавивший нобелевскую речь в гулком, украшенном флагами помещении, а третий переоценил себя, неосмотрительно ввязался в маленький религиозный диспут где-то под Бухарой и в решительную минуту стушевался, не сумел отстоять догматы иудаизма перед шиитской бритвой, а второму посреди всего этого абсурда забрезжил некий свет... но об этом будет сказано позже...

Стекло в том месте, куда Семен прижимался лбом, оттаяло, и в овальном, неправильной форме иллюминаторе сквозь неясное вчера проступил его завтрашний день - седьмой день голодовки.