Не спал Семен Белинский, отказник седьмого года.

Не то чтобы ему было наплевать на завтрашнюю производительность труда и фондоотдачу - свято относился он к велению времени! - просто неистребимы были в нем привычки человека-совы: в трех климатических зонах шлифовал он свое мастерство ночного сторожа, а в четвертой, которая так и называлась "зона" окончательно отработал искусство тихого растения - дышать только ночью.

Белинский писал письмо жене...

Ах, какие же мы все-таки трудные, закоснелые в своем вредном упорстве! Как больно, как тяжело с нами щекастому режиссеру - голос его охрип, тик перекосил чело и вены вздулись на лбу: правду, только правду, ну скажите же, наконец, правду! - умоляет он нас. Мы бы и рады, да у нас не получается. Коварная неаристотелева логика затмила нам очи, как выразился бы Николай Васильевич, и если бы душевно зрячий начертал предыдущую фразу, она выглядела бы так: НЕ Белинский НЕ писал НЕ письмо НЕ жене...

Словно губастый, траченный молью таитянский божок, он смотрел в окно и плакал, и царапал по бумаге обкусанной шариковой ручкой. С незапамятных времен жил он бесхитростно на виду у всех, однако, никто и никогда не видел его такого, и значит, было что, было что скрывать Семену Белинькому: этот звенящий холодок вдоль позвоночника, тревожный внутренний гул, сомнительное торжество правого, образно мыслящего мозгового полушария Семен сочинял очередные стихи.

В эту минуту он оплакивал, елозя по корявому подоконнику, не свою объективную утрату - замену фамильного мягкого знака на безродную свистящую - оплакивал Семен зыбкие, недостоверные явления, происходившие с ним когда-то. Казалось ему, что в далеком городе, где оставил он свою юность, кто-то думает о нем, ждет его возвращения, кто-то смотрит вот так же, как он, в метель и тоже плачет, отходя ко сну, с учетом разницы поясного времени.