Павел Назарыч мельком взглядывает на ее лысую шубку, резиновые расшлепанные боты, на усталое, блеклое лицо и отмечает с удовольствием и даже некоторым творческим тщеславием, что Милочка – живая иллюстрация к его статье, которая называется: «Идолопоклонники». Вот и Милочка, удовлетворяя свои эгоистически-страстные чувства, создала себе кумира из своего сына, молится на него, приносит ему жертвы и, по сути дела, калечит мальчишку. И ему хочется втолковать этой глупой, старой Милочке, что она хоть и читала его статью, но не извлекла для себя морали. Ему даже хочется сказать ей что-нибудь этакое суровое, чтоб до нее дошло; в этом вопросе он не-по-ко-лебим!

– Людмила Ивановна, я… нет, я не отказываюсь, я могу дать, но скажите, почему он не помогает вам, не работает?

Милочка подымает на него удивленные, когда-то очень красивые глаза.

– Но я совершенно не хочу, чтоб Котик с детских лет работал. Друг мой, ведь вы же сами и работали всю жизнь, и на войне были, и все затем, чтобы нашим детям жилось хорошо! Я ни в чем, ни в чем не отказываю моему Котику! Он – моя жизнь, мое счастье, мое сокровище! Значит, вы можете дать, да? Ну, спасибо, спасибо вам, мой родной…

Она трясет его руку обеими руками и, чтобы показать, что с этим разговором покончено, спрашивает:

– А как Любочка?

Ему еще что-то хотелось спросить об этом двадцатилетнем Котике, которого он ясно представляет себе лодырем, иждивенцем, франтом, или, как теперь называют, стилягой, – в общем, той самой разновидностью молодых людей, которую он не переваривает. Но ее вопрос застает Павла Назарыча врасплох.

– Люба умерла три года тому назад.

– Ах! – Милочка всплескивает руками и шепчет: – А я-то не знала…