Мы холодно расстаемся. Я ухожу домой. Что он такое, на самом-то деле! Есть люди в сто раз умнее, в тысячу раз красивее, с которыми можно говорить обо всем. А он?…

Но все дело в том, что я люблю не их, а его. Вот наказанье-то! Как будто меня привязали цепью к столбу, к деревянному, плохо обструганному бревну и я хожу и хожу на цепи… Нет, хватит! Оборву цепь, убегу и даже ни разу не оглянусь на проклятое бревно…

И так у нас было постоянно. Мы ссорились и мирились, мирились и снова ссорились. Примирения были такими, что я готова была отдать за них год, два, даже три года жизни, куда ни шло! А ссоры были глупые и обидные.

И вот сейчас как раз мы опять в ссоре. Еще ни разу мы так не обижали друг друга. Мы выбирали самые тяжелые булыжники слов и швыряли их друг другу в голову. Не знаю, как у него, а у меня вся душа была в синяках… Но через час я уже готова была все забыть и сама, первая, не доискиваясь, кто виноват, просить прощения.

Я позвонила ему и тихонько спросила:

– Может быть, придешь?

Он ответил ледяным тоном:

– Мне некогда.

Тогда я сказала, как могла спокойно:

– Ну что ж, мне тоже будет некогда в течение ближайших пятнадцати лет…

С тех пор мы больше не встречались. Я ему не звоню, от него и ждать нечего, чтоб он мне позвонил. Но мне иногда так хочется услышать его голос…

…Вам я могу признаться в том, в чем никогда и никому не признаюсь: я все-таки звоню к нему на квартиру. На счастье, на удачу. Кто может подойти к телефону? Его мать, его дедушка или домработница Фекла Ивановна. Едва ли он сам. И все-таки я звоню.

Набираю номер и слышу деликатный голос его матери:

– Я вас слушаю.

Можно, конечно, поздороваться, поговорить, спросить про него, передать привет. А может быть, он уже поделился со своей матерью: «Мне все это надоело!» И получил полную ее поддержку… Нет, ни за что не выдам себя.