Он без цели слонялся по раскаленным от зноя улицам, хотя ноги у него ныли. Сидеть в квартире, слушать воркотню Валента, колкости Маньки и — самое главное — наблюдать за тем, как они едят, было выше его сил. Вот уже второй день во рту не было ни крошки. Он только курил, приберегая последние деньги на папиросы.

Проходя мимо колбасной лавки, Дызма задержал дыхание, — так раздражал его запах копченостей. Он отворачивал голову от витрин с продуктами, но голод мучил все больше.

Дызма отлично сознавал, что шансов на успех у него нет.

Пугало ли это его? Нисколько. Дызма, к счастью для себя, был лишен дара воображения. Свои планы он строил па два-три дня вперед. И если минувшую неделю он кое-как просуществовал, продав часы, то следующую мог прожить, спустив на рынке фрак и лакированные ботинки.

Разумеется, он долго копил деньги на этот костюм, отказывая себе во многом; разумеется, на этот костюм он возлагал немалые надежды: а ну как удастся устроиться распорядителем танцев в ресторане — ведь это легкий и верный заработок. Но после нескольких бесплодных попыток он пришел к выводу, что никто его в распорядители не возьмет, и без колебаний решил расстаться со своим выходным костюмом.

Около шести, приняв окончательное решение, он повернул к дому.

В квартире была одна Манька — вертлявая черноволосая девушка. Очевидно, она отправлялась на вечерний промысел, потому что сидела у окна и красилась. Она расположилась на его чемодане, и Дызма, чтобы не мешать, присел в углу.

Манька заговорила первая:

— Теперь отвернитесь: буду переодеваться.

— Не смотрю, — буркнул он.

— Ну и отлично. А то оскомину набьете.

Дызма выругался. Девушка негромко рассмеялась и сняла платье. Никодим действительно не чувствовал к ней интереса, но раздражала его она до крайности. С каким удовольствием зажал бы он ей рот и вышвырнул из квартиры! Манька надоедала ему упорно, с каким-то непонятным ожесточением. Это, впрочем, не оскорбляло его мужского самолюбия — просто не было условий, в которых оно могло бы у него возникнуть, не унижало даже его человеческого достоинства, которого у него не было; и тому же, с точки зрения общественной, Никодим не ощущал особой разницы между собой, «безработным интеллигентом», и этой девушкой. Все дело было только в том, что она отравляла ему существование.