Родина моя, милая отчизна,

Мне девчонкой локон даден, - что это за признак?

Устраивал ты праздники, пирушки, приглашал развязных бабенок, им говорил: дома делайте что хотите, а на людях ведите себя прилично, потому как общество благонравно и от нас требует благонравия. А им что, они согласны. Ты же, напившись, крепко захмелев, пускался в буйства, вытворял непристойности, от чего бабенки приходили в ужас, восклицая: Боже, сохрани и спаси от такого благонравия! Но разве ты и в своей потрясающей аморальности, в своем падении и самоистреблении не был выше всех этих разбегающихся, жмущихся по углам крыс, не был выше их обывательского ужаса, их испуга и гнева? Смешно вспомнить, что даже самые безобидные твои шутки выводили их из себя. Ты только вставишь ядреное словцо или сморкнешься на стену, а они уже пищат: этот человек пьян, он на грани беспамятства и безумия, нам тут делать нечего! Господи, какие слухи ходили о тебе, какие сплетни! Оно верно, что ты не тот человек, на которого я мог бы положиться в трудную минуту, и сколько раз ты не протягивал мне руку помощи, когда я в том особенно нуждался, что греха таить, бывало, что ты отворачивался от меня, как совершенно чужой человек, не слушал моих суждений, не понимал моей правды, замыкался в себе и никого не хотел видеть, слышать, понимать, даже меня, но невзирая ни на что я тебя люблю, и нет у меня второго такого друга, как ты. Что за переворот произошел в тебе? С чего начались твоя растерянность и опустошенность? С тобой не сладить нынче... Наверное, твой отход, твое паническое бегство от жизни, от судьбы, от того, что поэт назвал вечным боем, начались с того, что ты как полюбил необычайно, диковато, так и сам стал дичиться, - не настаиваю на этой гипотезе, но счел своим долгом ее высказать.