Ей-ей, рожден и взращен я на стогнах городских...

А жили-были на свете белом славные пареньки, мальчишечки, юноши, Петенька и Захар, оба стояли на пороге большой жизни, по семнадцать им стукнуло, а были они как дети, зачитывались Фенимором Купером, сядут, бывало, в ящики, в какие-нибудь вместительные картонки и изображают танковое сражение, попукивают, порыгивают, мол, большое движение, большая стрельба; оба романтически мечтали о приключениях, глядишь, им уже тридцать шесть на двоих, а они все равно ребячатся. Жили бойко и не ведали, что в одном с ними городе обитает удивительный человек по имени Никита.

Вышел я из дома праздно, продвигаюсь недалече,

Вижу там киоск унылый, рядом с ним большое вече.

Водку пьют, руками машут.

Мимо я прошел, не залезши в эту кашу.

Ну, скажем, поэма это. И поется в ней про любовь. Ты ведь знал любовь, Никита,

я говорю "знал", т. е. в прошедшем времени, потому что ныне ты как бы отошел от женщин и от всего, что связывается с ними в нашем воображении, ну как если бы отпал от веры, понимаешь, это похоже, не одно и то же, конечно, но имеются черты сходства, а результат тот, что теперь женщины тебя мало волнуют и вследствие этого ты вообще как-то растерял интерес к жизни, потому что женщины, говорю я, большой стимул, немалое подспорье, а ты себя их помощи добровольно лишил, и ты уже не тот, что был прежде, и хотя твоя душа сохранила нежность, это уже, скорее, даже некое выражение привычки быть добрым и отзывчивым, а не мировоззрение,

за красотками отчего же и не увиваться, а ты все ждал своего часа, часа, когда купидон не шутя пронзит твое сердце стрелой, ты всегда и во всем ждал своего часа, какого-то счастливого стечения обстоятельств, ты проявлял нетерпение, оно пронизывало каждую клеточку твоего существа: оно всем бросалось в глаза; но, по сути, ты всегда терпеливо ждал истинной удачи, а женщин, которые сами вешались тебе на шею, любил ожесточенно, но недолго.