– Вот в том-то и дело. Должен вам сказать, что сам я живу отсюда за две тысячи километров и работаю в качестве заведующего товарным складом.

– Очень хорошо, – говорит Макарий.

– Ничего себе. Получил я отпуск и собрался к моему младшему сыну, который проживает в этом городе.

– Приятно слышать.

– Правильно. Не видались мы четыре года. И вот я поехал. А старуха моя осталась дома. Она, как говорится, домашняя хозяйка и, конечно, отпуском не пользуется.

Макарий вздохнул и поглядел вверх, на скворечницу.

– Так и в писании сказано: «Марфа, Марфа, печешеся о мнозем»…

– Про Марфу я припоминаю, – говорит Илья Данилович. – И моя старуха печется не хуже той. У нее дома пятеро внучат. Поэтому ехать со мной в этот раз она не смогла, но строго-настрого мне наказала исполнить одну ее просьбу… Суть в том, что она всех своих внучат таскала крестить. Конечно, втихомолку от их родителей. Они этого дела не признают, и я, извиняюсь, тоже… И вот только один остался некрещен… Ох, батюшки, да где же он? Илю-уша-а!

– Не тревожьтесь, – степенно говорит Макарий. – Садик мой прилегает к кладбищу. Там чистый воздух и полный покой. Скорей всего он играет с детишками нашего кладбищенского сторожа. Они всегда прячутся среди могилок.

– Илюшка! Где ты?! – кричит Илья Данилович, которому становится не по себе от мысли, что его внук прячется среди крестов и памятников.

– Я здесь! – откликается откуда-то Илюша. – Отпирайте мне дверку!

А чей-то задорный детский голосишко перебивает: – Не отпиривайте ему, не отпиривайте! Мы с ним сейчас на колокольню полезем!

Илья Данилович вскакивает, будто ужаленный самой сердитой пчелой, и бежит открывать калитку.

– Посиди ты, веретено, хоть пять минут! Мы тебя сейчас… искупаем и пойдем.

– Младенцев крестить удобнее, чем отроков, – замечает Макарий. – Потому что погружение в купель с головой…

Илюша косится на Макария. Мужчина, одетый в холщовое длинное платье, не внушает ему доверия.