«Заболел, – тревожно подумала Ольга Николаевна, – но поскольку нет жара, то это что-нибудь психическое, еще хуже. Надо обходиться с ним как можно бережнее и узнать исподволь».

И она назвала его уменьшительным именем, которое употреблялось, как праздничное платье, только в особых случаях:

– Витюша…

Витюша отвел взгляд от шторы, которая его безусловно ничуть не интересовала, придвинулся к столу и сказал:

– О, да какие у тебя сегодня вкусные вещи.

Ольга Николаевна продолжала наблюдать за ним и заметила, что он как-то особенно внимательно разглядывает подставку под чайником.

– Ты что? – настороженно спросила она.

– Потускнел этот… пьедестальчик, – задумчиво ответил Виктор Акимыч. – Надо бы отникелировать. Но… лучше всего из гранита.

Когда вернулась Лида, – из института или из кино – у нее никогда не поймешь, – Ольга Николаевна прошла к ней в комнату.

– Дочка, по-моему, с отцом что-то неладное.

– Да? – сказала Лида.

У нее тоже было отсутствующее выражение лица. Но Ольга Николаевна знала: это потому, что Лида влюблена.

– Разве тебя это не тревожит? Отец какой-то странный…

– Ах, просто твоя очередная фантазия! – нетерпеливо оказала Лида.

Она училась на литературном, и слово «фантазия» у нее было в ходу. Сама она была мастерица фантазировать или попросту – сочинять, как говорила Ольга Николаевна.

Вчера, например, она звонила своему студенту и спрашивала его озабоченным голосом:

– Сеня! Ты случайно не вынул из моего Флобера пропуск в институт?

Наверно, недогадливый Сеня отвечал, что ни в коем случае не позволил бы себе этого.

– Просто не представляю, куда я его дела! Я тебе только поэтому и звоню, – безразличным тоном сказала Лида, нервно барабаня пальцами по картонному пропуску, который лежал перед ней на столе. – Да, кстати, один мальчик предлагал мне пойти в кино, но я с ним не хочу! Забрала у него оба билета. Ты не пойдешь?