И ладан, и смирна, и восковой чад.
Тысячи тысяч беженцев желто-зеленых и тысячи тысяч детских головенок — и долинами, и речками, и шляхами, и дорогами…
…Победу благоверному над супротивныя даруй…
И земгусарский всероссийский посвист… . . . . . . . . . . . . . . . . .
Животы несут… Все, какие только дома поотыскались: и старые животы, и молодые животы, и женские, и детские… . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так и не донесли.
В земгусарах задержались.
Полверсты, может, только до алтаря и осталось.
А хорошие были животы: упитанные, плотные.
Так ни на что и перевелись.
Как напала после Октября на прекрасные животы "барыня"…
До сих пор бегают…
Только уже острыми те животы сделались, исхудали.
И алтаря нет.
Некуда положить.
1924
Перевод И. Собчука.
Когда-то и теперь
Что, если бы когда-то, при царе, во время какой-нибудь переписи, спросили бы тебя:
— Ты какой национальности?
А ты взял бы да и брякнул:
— Украинец!
Вот так штука была бы! И пристав мчался бы с колокольчиками, и исправник тарахтел бы с пристяжными — чтобы на такое диво дивное подивиться — на живого украинца.
А губернатор одну телеграмму отстукал бы исправнику:
"Доставить мне это чудо-юдо в губернию",
а другую — министру внутренних дел:
"Честь имею доложить Вашему высокопревосходительству, что в селе таком-то один мужик украинцем назваться посмел. Уже сидит. Молебен за здравие государя императора отслужили. Жду указаний".
А министр — телеграмму-ответ:
"Выслать в 24 часа!"
И был бы ты аж в Нарымском крае, кандалами громыхал бы.
А теперь мы и украинцами зовемся, и дома живем, и в школе по-украински учимся.