Та стала материть героя на чем свет стоит, в зале поднялся жуткий шум, а мы… мы-то держимся из последних сил. Наконец, грохнул «выстрел». Но не таков наш герой, чтобы умереть, корчась с тихим стоном в муках. Автор дал ему огромный предсмертный монолог об исторической обреченности фашизма и о светлом будущем нашей родной Беларуси после гибели самого юноши. Ну, а о том, что у нас на все это не хватит сил, автор, видимо, даже не подозревал. И вот, наконец, Сашка произносит финальную фразу, Шнитке с мерзким хохотом еще раз «стреляет» в патриота — и вся наша троица падает, как подкошенная. Представляете, одним выстрелом — троих наповал! Мюнхгаузен, если бы видел, скис бы от зависти. Зритель ничего не понимает, Берилло растерян, убиенный партизан давится от смеха, рядом с ним в полном «отрубе» лежат эсэсовцы, а за кулисами стоит гомерический хохот, знаменующий победу белорусского духа над германским.

Тут Степан Степанович вспоминает о своей роли и громко командует:

— Зольдатен! Дас ист вставайт!

Лесной пытается встать на четвереньки, а я шепчу:

— Степан Степанович, не трогайте меня, я убит.

Но неумолимая сволочь Шнитке поворачивается к залу и, указывая на меня пальцем, патетически произносит:

— Этот зольдат не убит, дас ист ранен!

Спас меня только верный друг актера — занавес.

Женя Крыжановский

Хотя родня наша была разбросана по многим крупным городам Союза, чаще всего в гости ездили мы в Тулу. Причина банальная — она была ближе всех к Козельску. Я любил бывать в Туле, по сравнению с Козельском она казалась мне огромным мегаполисом и крупным культурным центром Европы. На зимние каникулы 1970 года я поехал в Тулу один, так как смог убедить родителей, что стал уже достаточно взрослым и самостоятельным, и поселился, как обычно, у своей двоюродной сестры. А она, кстати, была довольно уважаемым в городе человеком, потому что работала начальником отдела на телефонной станции.