– Оказия! Ну, раз тебя анатомия задушила, пойду тебе навстречу, но не ручаюсь. А она какая, девушка-то?

– Она… исключительная!

– Вот это правильно. Если любишь – значит все другие исключаются, иначе и быть не может. А поспеет письмо к празднику-то? Нынче пятое.

– П… поспеет. Авиапочтой. Только чтоб ни одна душа не знала! Дайте слово.

– Ну-ну. Не было коменданту заботы.

…Вечером комендант сидит за чаем и сосредоточенно трет блестящую лысину.

– Зинушка, матушка, выручай. Не хочется перед ребятами авторитет терять.

– Нашему отцу мало хозяйственной деятельности, – говорит Клавдия Ивановна, разливая чай. – Он морально-этическими вопросами занялся.

– Правильно, Клава. Считаю, что одно от другого неотделимо.

– Поздравительное письмо любимой девушке? – задумчиво говорит Зина. – Тебе, папа, нужно было узнать: кто она, какая. Колхозница, работница иши тоже студентка?

– Одно знаю: замечательная. Да и малый уж больно хорош. В глазах такая доверчивость. Сам сознался: практики не было в этом деле. И так ласково на меня смотрел, будто я и есть та самая его любимая девушка.

– Это какой же? – Зина щурится на свое отражение в электрическом чайнике. – Высокий, тот, что на институтском соревновании взял третье место по бегу?

– Э, нет, тот Суботеев Женя! Тот советоваться не станет, да, пожалуй, и писать не будет. Суховат. Но я его уважаю. Это он у себя в комнате навел образцовый порядок. А я говорю о Володе Брабантове. Нежный такой парнишка, с завитушечкой на лбу. Встречала?

– А-а… – неопределенно произносит Зина. – Попробую, напишу. Напишу так, как мне хотелось бы, чтобы написали мне самой, но, может быть, не получится…

Рано утром дядя Миша с таинственным видом передает Володе письмо, переписанное своей рукой.