Наверное, Игоревски стоило сразу развернуться и двинуться назад. У него было мало шансов вернуться до рассвета и ему следовало бы повернуться спиной и шагать всю ночь напролет не глядя по сторонам и ни на что не отвлекаясь, тогда к утру он, усталый, возможно, вернулся бы туда, откуда начал, где стоял покосившийся краулер, где два пневматика уютно дремали в тени металлической громады и где Станкевич с Джойстоном спокойно спали в своих каютах свернувшись калачиками. Но он оглянулся.

До нее было сто метров. Даже меньше. Восемьдесят. Нет, еще ближе. В семидесяти метрах от него стояла Она. Игоревски не мог оторвать от Жаклин глаз. Она танцевала и он видел каждое движение ее танца. Он видел, как плавно движутся ее ноги, как взлетают и опускаются светлые волосы. Когда она вскинула руку к висящему среди звезд Фобосу, он различил каждый пальчик на руке.

Игоревски не мог поступить иначе. Он шагнул к ней. Он не мог позволить себе потерять Жаклин еще раз. Танцуя, Жаклин пошла прочь. Светлые волосы развевались на ветру.

- Жаклин! - Игоревски побежал.

Сначала он рванулся изо всех сил. Жаклин была слишком близко, что бы теперь отступать. Девушка бежала непринужденным игривым бегом, танцуя на ходу, и Игоревски даже казалось, что временами Жаклин оборачивалась что бы позвать его.

- Жаклин, да куда же ты, вернись! - крикнул он, но только потерял дыхание.

Бежать в респираторе было чертовски неудобно. Ремешок крепления давил на затылок. Игоревски начал задыхаться. Воздух свистя выходил через клапан и с трудом засасывался внутрь. Тяжеленная шуба давила на плечи. Унты, казалось, при каждом шаге хватались за грунт и не хотели его выпускать. Стекло запотело. Жаклин неслась в семидесяти метрах перед ним, так легко, что еще чуть-чуть и взлетит. Ей было легко: на ней не было ни единой нитки.