– Знаете, Александр Иваныч, – неодобрительно говорит Федя Ситников, – уж очень вы разборчивы, честное слово. Любая из этих девушек придется к месту. Чего вы ищете, я не понимаю.

– Яблоневый цвет, – рассеянно отвечает художник. – Эти девушки прекрасны, но они уже строительницы, хозяйки жизни, а та, Федя, голубчик, та еще дитя, милое, веселое, удивленное дитя. Если она придет ко мне в картину, встанет на фоне заснеженной площади в оранжевом дубленом полушубке с кудрявой опушкой, в черных чесанках, в пуховом платке на голове, встанет и своими детски-счастливыми глазами поглядит на Кремль… Да ты знаешь, как я тогда назову свою картину?

– Ну? – Федя Ситников поддается волнению Александра Ивановича.

Художник произносит что-то тихо про себя, потом отмахивается.

– Нет, сам еще не знаю, не скажу! Но, по-моему, должно получиться хорошо.

– Да, – задумчиво говорит Марья Трофимовна, – это в самом деле может получиться неплохо.

– Еще бы! – восклицает Александр Иванович. – Она смотрит на Кремль, и в глазах у нее мечта: вот, мол, лет через пять, может быть, я стану знатным человеком, и я побываю там, в Кремле…

– Но ведь об этом может мечтать любая девушка, и писать можно любую, – убежденно говорит Федя Ситников. – Например, Соню…

Александр Иванович в отчаянии схватывает себя за голову.

– Соню! Отчего ж одну только Соню? Тогда уж весь Большой театр со всеми сопранами, хором и кордебалетом!

Марья Трофимовна говорит примиряюще:

– Федя, ваша Соня – прелестная, талантливая балерина, но она совершенно не тот тип.