Пушков сидел на диванчике в рабочей половине каюты Милосердова. Академик был несколько грузноват, на его незагорелом лице выделялись голубые глаза с выражением какой-то детской безмятежности. Милосердов знал, как обманчива эта безмятежная голубизна, какой холодной становится она, когда Пушков сердится или принимает решение о крутых мерах.

— Извини, Сергей Петрович, задержался, — встал навстречу Милосердову Пушков.

— Бывает, бывает, не в трамвае проехать, — улыбнулся в ответ Милосердов, протягивая для приветствия руку.

Пушков пожал руку, обнял Милосердова, потом оглядел его, держа за плечи обеими руками.

— А ну, покажись, каков ты тут?!

Пушков и Милосердов три года работали вместе на исследовании Камчатско-Курильского глубоководного желоба, поэтому могли позволить себе подобную вольность в приветствии.

Милосердов спросил:

— Что за дела привели тебя, Юрий Павлович, к нам?

— Потом, потом о делах. Дай ты мне опомниться после дороги. Пять часов в воздухе проболтался, да еще и с пересадкой…

— А как насчет обеда?

— Спасибо. Я сегодня плотно позавтракал. А вот попить бы чего холодненького не прочь.

Милосердов достал из холодильника бутылку кока-колы, сковырнул пробку, разлил напиток в высокие стаканы.

Пушков отпил раз-другой из стакана и, прищурив глаза, глянул на Милосердова.

— Недурно живете, Сергей. Вы тут, наверное, попутно с изучением Возмущения открыли секрет фирмы «Кока-кола», а нам приходится больше на сельтерскую нажимать…

Милосердов рассмеялся.

— Так здесь до кока-колы ближе, чем до сельтерской.

В это время зазвонил телефон. Милосердов поднял трубку. С минуту внимательно слушал.

— Что случилось? — заинтересовался Пушков.

— С пятого маршрута исследователи Руденок и Балаголов передали, что обнаружили в пределах Возмущения табун плывущих лошадей, и отключились со связи. Пеленг на локаторе есть, а на вызов не отвечают.