— Тенгиз, ты меня слышишь?! Ты меня слышишь?!

— Слышу, слышу! — заорал Тенгиз, крепко сжимая трубку, будто испугавшись, что кто-то отберет ее и вместе с ней исчезнет голос, несший спасение.

— Как ты там? Говори быстрее…

— Нормально! — опомнившись от первой радости, уже спокойней ответил Тенгиз. — Вот только борода растет бешеными темпами и аппетит зверский. За трое суток съел весь НЗ.

— За трое?.. Ты ведь седьмые сутки в этой мышеловке. Тайфун налетел и помешал выручить тебя раньше…

И пока шло вызволение «Дельфина» из объятий пещеры, Тенгиз неотрывно держал возле уха трубку телефона, наслаждаясь человеческими голосами.

Потом уже Тенгиз узнал, что без привычных смены дня и ночи, без других примет времени человек быстро теряет ориентировку и может работать по 18 часов, а спать по 30 часов подряд.

…Под монотонный гул автобусного мотора Тенгиз незаметно задремал. На промежуточных станциях он приоткрывал веки, разглядывал суету автовокзалов и, когда автобус трогался в путь, опять погружался в дремоту.

В Минск прибыли в 17 часов. Добираться в Академию вроде бы поздновато. Тенгиз, немного поколебавшись, решил поехать к себе домой, в Серебрянку.

Назавтра в 9.00 он уже был на четвертом этаже главного корпуса Академии наук. Здесь заканчивался ремонт, и в коридорах везде стояли накрытые газетами столы. Цепляясь за торчащие ножки взгроможденных один на один стульев, Тенгиз пробился к двери кабинета Ивана Сергеевича Купцевича.

Профессор, высокий, лысый, в очках с толстыми линзами, встретил Тенгиза не то чтобы холодно, но без особого энтузиазма. Тенгиз знал, что Купцевич считает его баловнем судьбы, однако не обижался на начальника, ибо понимал, откуда это идет. У отдела своя обширная программа научной работы, а Тенгиз частенько отлучался в экспедиции как опытный пилот-оператор подводных аппаратов.