На то, чтобы вникнуть во все тонкости юрисдикции и пропитаться духом непримиримости к преступному миру, разбавленному пиву и к самому делу охраны правопорядка, молодому сотруднику поголовной полиции требовался год. Комиссар Фухе в свое время, еще когда его фигура не доводила малых детей до истерики, а беременных женщин - до припадка, затратил на это чуть менее восьми лет. Такой длительный срок освоения премудростей и тонкостей дела был вызван тем, что мыслительному аппарату Фухе был нанесен чувствительный урон. Еще в детстве ему несколько изменили конфигурацию черепа посредством чугунной мыльницы и тем самым нарушили изначальный вакуум, который был необходим Фухе для нормальной циркуляции мыслей по периметру его черепной коробки.

После этой трагедии, когда в голове комиссара появилось не запланированное природой отверстие, дело стало худо. Мысли стали вываливаться наружу, ужасая окружающих и давая повод злопыхателям поскалить зубы.

Постепенно у Фухе стали проваливаться слова, фразы и целые сложноподчиненные предложения. Речь его стала запутанной и многозначительной. Его повысили в звании.

На званом вечере в честь двухсотлетия Общества по охране болезнетворных микробов он произнес речь. Она произвела фурор, вызвала к жизни студенческие волнения, дело чуть не дошло до революции. Эта речь многократно печаталась в прессе как образец лаконичности и делового подхода к вопросу.

Лаконичность была чрезмерной. Что же до подхода, то он был последним, так как все споры и дискуссии по этому вопросу отпали сами собой: никто после подобной речи не отваживался снова затронуть эту тему.

Долго еще не утихали споры по поводу того, на каком же, собственно языке была произнесена речь. Высказывались мнения, что речь, несомненно была составлена на мариарско-шумерском диалекте.

Изъясняться на мертвых и полуживых языках было любимым развлечением комиссара, который с грехом пополам знал даже свой родной.

2

Крыша двадцатиэтажного дома.