- Сам дурак! - отвечал Лысенко, плюясь на пол и дергая ногами.

***

По выложенному белым мрамором коридору Капитолия гуляли сквозняки и Борман. Вчера он написал на стене "Родина-мать зовет", нарисовал непристойную картинку и высморкался во все шторы, хотя на насморк не жаловался. Борман был ужасно доволен собой.

Партайгеноссе шел по коридору, напевая чуть-чуть переправленную песню Пахмутовой:

"И вновь продолжа-а-ается бой...

И Борман такой молодо-о-о-й...".

Он был в хорошем настроении и никому не мешал. Левую руку партайгеноссе держал в заднем кармане, и за ним тянулся извилистый след банановой кожуры и яблочных огрызков. День, как всегда, обещал быть очень удачным.

Мимо проходил хмурый, невыспавшийся Штирлиц. Поравнявшись с Борманом, он неожиданно вынул руку из-под пулеметной ленты, висевшей у него на тельняшке, и дал Борману подзатыльник.

- Это тебе за заговор, - пояснил он. В выпученных глазах Бормана появился признак немого вопроса.

- Вот это память... - восхищенно сказал Борман, держа обеими руками гудящую от удара голову.

Штирлиц спокойно прошел по коридору, лавируя между расставленными партайгеноссе препятствиями, и исчез на лестнице, погромыхивая по ней коваными сапогами. Партайгеноссе радостно потер руки. Предусмотренного на случай желающих подняться грохота не последовало.

" Значит, Штирлиц спустился вниз ", - обиженно подумал Борман. Этого он не предусмотрел.

***

Штирлиц сидел за столом и сосредоточенно делал вид, что пишет.

На самом же деле он загнал в дырку в крышке стола жирную муху и теперь обильно поливал ее чернилами. Ему было интересно, можно ли покрасить муху чернилами, и будет ли после этого летать это животное.

Когда чернильница опустела и перо стало отзываться легким дребезжанием в ответ на попытку обмакивания в чернила, Штирлиц бросил это философское занятие и медленно потянулся.