Стены подъезда украшали надписи на разных языках, включая собачий, ступеньки были обломаны, будто по ним били кувалдой, и арматура торчала, как корешки. Но Ковалев всего этого не замечал, поскольку в других подъездах ему бывать не приходилось. Он взбежал на пятый этаж, постучал в обшарпанную, разбитую дверь. Никто не отозвался. Ковалев взялся за ручку, державшуюся на одном шурупе, и дверь открылась. В квартире пахло сортиром и помойкой. В единственной комнатке с плотно задернутыми шторами на диване лежал кто-то большой и толстый, с намотанной на голову простыней. - Тэ-эк! - сказал Ковалев, закуривая. Нагнулся, потолкал его и сказал: Товарищ! Верь! Спящий не отозвался. Ковалев опять потолкал: - Взойдет она, слышь? - Хто? - донесся шелестящий голос. - Звезда! Пленительного счастья! Спящий засопел, закряхтел, забулькал. Из-под простыни показался красный бессмысленный глаз. - Куда? - Звезда-то? - Ну. - На небосвод взойдет... Вставай, алкаш, проклятьем заклейменный... Случай тяжелый, но будем лечить. - Кого?.. - Тебя. - Зачем? - А как же? Так и помрешь непролеченным? Простыня заколыхалась, показались кудлатая голова и мятое лицо, человек заворочался, приподнялся, сполз с дивана. - Ты куда? - строго спросил Ковалев. - Во-ды... - простонал несчастный запекшимися губами и рванулся в сторону кухни.

- Э, нет. Стой. Сначала скажи: у тебя опохмелиться есть? - Не... не... не зна-аю... - Так, не знаешь. Ай-яй-яй. Ковалев прошел на кухню, осмотрелся. Его цепкий взгляд тут же выловил из горы немытой посуды, объедков и окурков граненый канцелярский графин с остатками самогонки. Ковалев поднял графин, открыл, нюхнул и удовлетворенно заключил: - Е-есть. Ну, иди, харю сполосни. Да побыстрее, а то я ждать не буду. Пока хозяин квартиры, стеная и охая, плескался в ванной, Ковалев сполоснул стакан, налил из графина, разбавил водой. Подошел к окну и рассеянно посмотрел во двор.