- А все ж-таки, Вова, и хорошо же иногда бывает жить на свете! Вова вдруг булькнул. Слеза покатилась по щеке. - Друг! Вова! Ты меня понимаешь. Понимаешь же, да? Вова сграбастал Ковалева, всхлипнул в ухо: - Во... Это самое... Вот ты понял. А они - не... - Да ну их! Плюнь! Есть это, как его? Упоение в бою! Ковалев высвободился из объятий и поискал глазами графин. - Нет, - Вова поднял палец. - Не так. А вот как: "С души...". Как это? - Воротит? - Не... Сам дурак, иди отсюда... А! "...как бремя скатится, сомненья далеко. И верится, и плачется, и так, это, мать его, легко-легко"... А? А? - Сомненья далеко, а поэт-то повесился, - сказал Ковалев. - Это он в другой раз повесился. Сомненья далеко - так редко бывает. Это только у дебилов сомненья всегда далеко. - Маяковский об этом писал. - Да? Не люблю я Маяковского. Еще в школе, помню... Это... - Да брось. Ни черта мы не помним. И нас не вспомнят. Вова внимательно посмотрел сквозь Ковалева. - Это правда... Разлили остаток, выпили, выловили из трехлитровой банки по помидорине, закусили. Помидоры тоже были старые, прокисшие. - Тесно тут у тебя... Хоть бы прибрался, что ли? - Приберешься тут, когда вы шляетесь! - плаксивым голосом сказал Вова. - Что толку прибираться? Придут, накурят, наплюют, наблюют... Скоты, одним словом. Вова ушел в ванную и там фыркал бегемотом, плескался и в голос вздыхал: "О-о-ох...". Входная дверь распахнулась от пинка и в комнату вкатился отставной майор Мясоедов. Он был лысый, маленький и круглый. В руке его была старая, порванная в нескольких местах полосатая сумка. - Привет! - жизнерадостно сказал Мясоедов, бросил сумку и обнял Ковалева. Жрете, гады? Все выжрали? - Все! Ничего нет! - радостным голосом подтвердил Ковалев. - Кто сказал - "ничего нет"? Ты это сказал?.. - Мясоедов зашустрил по кухне, на ходу снимая куртку, на ходу доставая из сумки заткнутые газетой бутылки и свертки. - Ты соврал, брат! Ты страшно наврал! Лучше признайся сразу! - Признаю! Наврал! - с готовностью выкрикнул Ковалев и козырнул Мясоедову.