И вот совсем недавно мы снова увидели их. Стоял на редкость жаркий осенний день. Говорливая пассажирка, которая исключительно ловко умела ловить мышей и чрезвычайно просто излечивала язву желудка, громко рассказывала всем желающим слушать, что подобной жары не наблюдалось в течение ближайшего, отрезка времени в девяносто восемь лет… Пригородный поезд отправлялся через три минуты. И вот мы увидели их и сразу узнали, несмотря на то, что она подобрала свою русую косу в пучок на затылке, а он растолстел почти вдвое. Она (мы тут же вспомнили, что ее зовут Таней) бежала по перрону; в одной руке у нее была битком набитая клетчатая сумка, в другой старый знакомый чемоданчик, через плечо висел плащ, под мышкой был зажат зонтик… Одно из двух: либо плащ, либо зонтик. Зачем же то и другое?

Позади не слишком торопливо шагал он (его звали Сеней, мы тоже это вспомнили) и доедал мороженое. Белые липкие струйки текли у него по пальцам; он держал руку на отлете, чтобы не закапать серые брюки. Когда они поравнялись с нашим вагоном и проходили под окном, мы услышали, как она сказала:

– Сеня, ты, может быть, возьмешь свой плащ?

Он солидно ответил:

– Я еще не докушал мороженое. И потом у меня будут липкие руки.

Он именно так и сказал про себя, с уважением: не докушал.

Они вошли в вагон. Было только одно свободное место напротив нас. Он вдруг сделал страдальческое лицо.

– У меня все-таки чертовски жмет башмак! Не хватает, чтоб я натер ногу. Если будет мозоль, то это по твоей милости!

Пожалуй, даже те из пассажиров, которые уже перестали считать себя молодыми и привлекательными, даже они не рискнули бы распространяться вслух о своих мозолях, бородавках – о тех мелких гадостях, которые либо выводят, либо скрывают. Но Сеня, очевидно, был недоволен и хотел, чтоб это видела Таня. Может быть, это она купила ему тесные башмаки или уговорила ехать на дачу, когда у него были другие планы. Ясно было одно: Сеня недоволен, а Таня в чем-то перед ним виновата.