Утром у палисадника останавливается телега, на ней сено, накрытое брезентом. На козлах шорник Михей в новом пиджаке. Старуха бережно выносит сверток – стеганое шелковое одеяло в кружевах пододеяльника. В свертке драгоценная ноша – внучонок. Мимо идут женщины с подойниками:

– Ай крестить, тетя Люба?

– В поликлинику, на консультацию.

Женщины пересмеиваются.

– К Макаровым не забудьте заехать, они в ту же поликлинику собирались.

…Вечер. Из раскрытых окон в палисадник и на всю улицу несутся развеселые голоса, смех, нестройное пение.

– «Ка-акой ты бы-ыл…» – заводит нестерпимо высокий женский голос.

– «Та-акой оста-алси-и-и…» – подхватывают вперебой мужские и женские голоса.

– У председателя, гуляют, – говорят девчата, возвращаясь с поля.

– Крестины, – поясняет женщина с ведрами. Она нарочно опустила на землю свои ведра у калитки, будто отдыхает. – Уж нажарено, напарено всего! В район Мишку гоняли за пивом. В сельпо водка есть, а пива нету, вот Мишка и ездил.

При упоминании о Мишке-шофере одна из девушек обижается:

– Нечего Михаила виноватить! Он не соглашался за пивом ехать, а председатель ему что сказал? Говорит: «Раз тебе задание дано, исполняй и не умничай, а то, говорит, выгоню тебя из шоферов к чертям свинячьим!..» На каждом шагу у него то боги, то черти, оттого и работа через пень-колоду идет – ни тебе толкового разговора, ни плана, как у людей.

– Правильно, – соглашается другая девушка. – Мы с одной машиной весь день промаялись. А ведь уборка! Душа болит. – И, покосившись на раскрытые окна, выкрикивает звонкой скороговоркой:

– Озорница! Василий Спиридоныч услышит, он тебе припомнит, как про него частушки складывать, – опасливо шепчет женщина и подхватывает свои ведра.

– Испугались мы твоего Василия Спиридоныча! Все равно на чистую воду выведем! – шумят девушки.