Политрук пожал плечами и пошел прочь. Василий Иванович подумал с минуту и окликнул его.

-- Дмитрий Андреич, - сказал он миролюбиво. - А ведь ты дело придумал. Только вот чего... Всей дивизии про пулемет говорить, я думаю, нету никакого смысла, да и канав столько не найдешь. Скажем токма тем, кто в штаб заявляется и чего-нибудь такое прослышать может... Вот... Я чего говорю-то, скажем... э... Петьке, конюху Митричу, тебе и Анке... то есть нет, тебе говорить, верно, смыслу тоже нет никакого. Ну вот.

-- Тогда надо сказать. Скажем Петьке, что вон в той канаве, с разбитой телегой, Анке, что вон в той, с лопухами, а Митрич - он старый, ему скажем, что вон там, у леса.

-- Дубина ты, - сказал Василий Иваныч. - В той канаве у леса нашинский пулемет как раз и будет стоять. Вот беляки в него и бухнут.

-- А хрен с ним, - сказал политрук. - Все равно не стреляет. Пусть хоть для политической интри... в смысле для хорошего дела пользу приносит.

-- Ну, черт с пулеметом... Давай скажем им про канавы.

-- Давайте, Василий Иваныч... Вы Петьке скажете, а я - Анне Семеновне, а потом Митричу.

-- А чего ты сам Петьке не скажешь ? ехидно спросил Василий Иванович.

-- Так ведь зол он на меня, Василий Иванович... - горестно сказал политрук, радуясь в душе, что подложит Петьке свинью.

-- А ! Это после того, как ты... Анку... того... в смысле это... Ну, ладно, фиг с тобой, не хочешь - я сам ему скажу...

Глава третья

-- Анна Семеновна ! - позвал Фурманов, вглядываясь в подозрительную темноту кухни.

Изнутри раздался звон посуды и сонный голос:

-- Чего надо ?

-- Давайте, Анна Семеновна, поговорим об любви и нежной дружбе, - предложил Фурманов.

-- Чего ?!

-- Про любовь, говорю, давай потреплемся, Фурманов перешел на более понятный тон.

-- Давай, - сказала Анка, появляясь на пороге в запачканном мукой переднике.